Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

— Товарищ Трепалов, я не пущал, но она!.. Совсем не в себе гражданочка!.. Ничего не слушает! Начальство ей, вишь, подавай!

Милиционер попытался ухватить барышню за локоть, но та отпихнула его руку и кинулась к Александру Максимовичу.

— Вы тут главный, да?! — слегка дрожащим, но безбоязненным голосом спросила нарушительница порядка. — Вы должны мне помочь! Вернее, не мне, а папеньке! Это же бесчеловечно!

Дежурный предпринял еще одну попытку выдворить юную просительницу, но Трепалов резким окриком приказал тому выйти, а после строго обратился к девушке:

— А ну, успокойтесь, гражданка! Присядьте вот… Вам надобно было начальство? Так я оно и есть. Меня Александром Максимовичем звать, я руковожу розыскной милицией… Рассказывайте, что у вас стряслось?.. Только назовитесь сперва.

— Ирина… Ирина Адриановна Верховская… — торопливо представилась барышня, присаживаясь на самый краешек стула. — Я — дочь профессора Верховского. Адриана Ростиславовича. Его арестовали. Уже больше месяца держат в тюрьме, хотя он ни в чем не виноват! И меня к нему не пускают! Даже не разрешают домашней еды передать! А у папеньки желудок больной! Ему нельзя без домашней еды!

Губы у девушки задрожали, по щекам побежали слезы, но она не позволила себе разрыдаться.

— Профессор Верховский? — переспросил Александр Максимович и перевел взгляд с просительницы на комиссара Балыбу. — Это один из арестованных по делу о краже в государственном хранилище?

— Папенька не имеет отношения ни к какой краже! — гневно выкрикнула барышня, вскакивая. — Он профессор! Он лекции студентам читал! Его статьи на пяти языках изданы!

— А среди таких как раз больше всего врагов революции! — ляпнул Котов и тут же об этом пожалел, таким испепеляющим взглядом обжег его товарищ Трепалов.

— Гражданка Верховская, — сказал Александр Максимович неожиданно мягко, — идет расследование серьезного преступления. Если ваш отец ничего противозаконного не сделал, это обязательно выяснится и его отпустят.

— Но пока вы будете выяснять, папенька совсем сляжет! Ему нужна специальная диета! — Юная Ирина Адриановна снова была на грани слез.

— Напишите заявление, — Трепалов пододвинул девушке бумагу, чернильницу и ручку. — Я организую для вашего отца смягчение режима, и вы сможете передавать ему еду.

— Правда?! Вы сможете? — Вспыхнувшая в душе барышни надежда окрасила ее бледные щеки ярким румянцем. — Тогда вот! — Она попыталась сунуть в руки Александра Максимовича свой кулек. — Пусть ему передадут! Это овсяный отвар…

— Вы напишите сперва! — одернул профессорскую дочь Трепалов.

— На чье имя писать?! — Ирина Адриановна схватила ручку и макнула перо в чернильницу.

— Не надо ничего писать, — раздался голос Балыбы, и чекист неспешно приблизился к девушке. — Вопрос без всяких бумаг решить можно. — Губы Балыбы растянулись в наглой скабрезной улыбке. — Все зависит исключительно от вашего благоразумия, гражданка Верховская.

Чекист протянул руку и взял барышню за подбородок. Глаза Ирины Адриановны расширились, наполнившись ужасом и отвращением. Она выронила свой кулек и отшатнулась.

В этот же миг запястье Балыбы стиснула затянутая в перчатку рука, отвела от лица девушки и сдавила так, что комиссар болезненно ойкнул.

— Вон! — тихо, но страшно проскрежетал Дмитрий Николаевич. — Пошел вон! А если посмеешь еще хоть раз прикоснуться к ней, я тебя убью!

Балыба испугался, это было понятно по его сжавшейся фигуре и заметавшемуся взгляду, но безропотно стерпеть угрозу от какого-то субтильного старорежимного недобитка, да еще и на глазах нескольких свидетелей, чекист не смог.

— Да я вас обоих сгною! — прошипел он.

— Сударь, не надо! — испуганно воскликнула барышня, обращаясь к Рудневу. — Не связывайтесь с ним!

Балыба снова отвратительно улыбнулся.

— А гражданочка-то умная! Видать, в папашу-профессора, — мерзко хохотнул он. — Понимает, с кем нужно быть попокладистей…

Руднев ударил практически без замаха, но удар был такой силы, что Балыба, опрокинув пару стульев, отлетел к стене и, видать, сомлел, по крайней мере подняться не пытался и звуков никаких не издавал.

Все свидетели происшествия замерли, оторопев, а Дмитрий Николаевич с гадливой гримасой сдернул с руки перчатку, замаранную кровью из расквашенного носа комиссара, и, не сказав ни слова, стремительно вышел из кабинета.

Глава 10

Мальчишки, задорно перекрикиваясь звонкими голосами, носились по бульвару.

Как же называется эта игра? Салочки? Прятки? Казаки-разбойники? Вспомнить он не мог, да и не факт, что вообще хоть когда-то это знал. Откуда ему было знать, если он ни разу вот так вот не играл, не бегал, не визжал, не налетал на прохожих, вызывая их праведное возмущение? Нет, конечно, он тоже когда-то был отроком, ведь таков естественный ход развития человеческого существа, но не все человеческие существа ведут естественное существование.

Впрочем, «естественность» — понятие абстрактное, условное и субъективное. Лично ему собственное отрочество каким-то особенным совсем не казалось. Оно было закономерным, а все, что подчиняется причинно-следственным принципам, по его твердому убеждению, считаться противоестественным не могло.

С тех пор, как он себя помнил, и до того дня, когда отец взял его за руку и привел в первый класс городского уездного училища имени графа Завадовского[56], они постоянно переезжали с места на место. Сколько раз это происходило, он не смог бы точно сказать, но был уверен, что ни разу за свое детство не встречал Рождество в том же городе, где его заставала Пасха. Наверное, вследствие этих бесконечных переездов он воспринимал всякое новое место как очередную декорацию масленичного балагана, на фоне которой кривлялись и сменяли друг друга разномастные Петрушки, потешные и не очень, но все до единого не более чем персонажи досужей комедии, за которыми можно наблюдать, но с которыми глупо пытаться хороводить самому. Он и не пытался, и на скоморошьи реплики не отвечал даже тогда, когда они были обращены к нему.

— Сынок-то у вас хворый, что ли? Немой али умом скорбный? — как-то раз спросила у его матери очередная квартирная хозяйка. — Чего не спросишь, все молчит и смотрит аки блаженный…

Дура баба! Мать ей так прямо и сказала, а потом долго его била и орала, что он ее позорит и хочет довести до гроба.

В маленьком, угрюмо сером городке, в центре которого стояло выкрашенное в грязно-лиловый цвет здание городского уездного училища имени графа Завадовского, они осели надолго. Лютая зима сменилась кислой весной, а за ней миновало душное лето, наступила промозглая осень, и вот тогда отец зачем-то отправил его в класс. Он так и не понял, для чего это было нужно. Читать и писать он умел. Считать тоже. Мог даже решать уравнения с иксом и игреком, а еще знал, что такое химические формулы и чем отличается бертолетова соль от гремучей ртути. Последнее отец объяснил ему еще