Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина

В училище было скверно. Там было трое скучных унылых учителей и множество злых надоедливых мальчишек. Сначала мальчишки просто пинали его, выливали в ранец чернила, швыряли в спину камни. Это было очень неприятно, но не очень больно, пока однажды самые назойливые не подкараулили его на пустыре, через который он возвращался домой, и не побили всерьез.

Неделю после этого он валялся в койке и харкал кровью. Мать плакала и кричала, что лучше бы он помер прямо там на пустыре и тогда бы ей не пришлось со своим огромным животом менять ему простыни и бегать за доктором. А отец надел галстук и отправился к директору училища требовать, чтобы тот примерно наказал обидчиков.

Побивших его мальчишек выдрали розгами и заставили, стоя на коленях, двадцать раз кряду прочесть покаянную молитву. Но разве порка и покаяние решили бы его проблему? Ягодицы и колени заживают быстро, а значит, вскорости приставучие однокашники снова бы устроили ему какую-нибудь неприятность. Этого совсем не хотелось, поэтому он счел необходимым принять радикальные меры. Подумав немного, он решил, что не стоит излишне мудрствовать, когда существуют проверенные способы избавить себя от чего-то докучливого, например от мышей.

Все сложилось очень удачно. В училище назначили празднование в честь счастливого убережения государя императора от покушения на его священную жизнь, совершенного недоученным студентом, не сумевшим не то что попасть в царя с пяти выстрелов, но и покончить с собой во избежание виселицы.[57] Праздник состоял из молебна, выступления ученического хора и торжественного обеда, спустя полчаса после которого все, принявшие в нем участие, почувствовали себя очень плохо, а еще через несколько часов один преподаватель и двадцать учеников скончались. В их число попали все участники инцидента на пустыре.

Расследование несчастного случая показало, что дело было в сухофруктах, из которых сварили компот. То ли при перевозке, то ли на складе в мешок с сухофруктами попал крысиный яд. Установить, чья именно преступная небрежность привела к трагедии, следствию, конечно, не удалось.

После истории с компотом его жизнь наладилась, тем более что вскорости начались каникулы и он мог, как прежде, целыми днями не выходить из своего отгороженного ситцевой занавеской угла или, если мать начинала очередную истерику, сбегать на реку и отсиживаться в заброшенном лодочном сарае.

Все было неплохо до тех пор, пока однажды, сидя в своем отсырелом убежище, он не услышал грохот почище самого сильного грозового раската, а следом за тем в той стороне, где был их дом, взметнулся в небо столб дыма и пламени.

Когда он вбежал на свою убогую улицу, там полыхало несколько домов, а на месте их хибары зияла огромная земляная воронка. Вокруг метались люди, кричали, плакали, молились, а он стоял и думал: неужели отец не справился со взрывателем и пролил кислоту на перемешанную с сахаром бертолетову соль. Это было обидно и тревожно, потому что он не хотел попасть в приют, где было бы еще хуже, чем в училище. Утешало одно: больше он никогда не услышит криков матери, от которых его всегда корежило, словно от скрежета железки по стеклу.

Но он ошибся. Невыносимый крик раздался у него за спиной и перекрыл собой все остальные, тоже достаточно громкие и пронзительные звуки. Он обернулся и увидел мать. Она держалась за свой огромный безобразный живот и, непрерывно страшно воя, оседала на землю. Какая-то баба кинулась к ней и заголосила:

— Люди добрые, помогите! Рожает сердешная! Дохтора зовите!

Подбежали еще люди. Босой мужик в неподпоясанной рубахе, едва справляясь с перепуганной пожаром лошадью, подогнал телегу. Когда мать в нее укладывали, он увидел, что по ногам у нее течет кровь. Тогда он понадеялся, что она все-таки умрет, потому что в приюте не должно было быть хуже, чем с орущей и лупцующей его матерью.

Пока мать оставалась в больнице, он жил в доме приходского священника. Там было и своих девять детей, но попадья не дозволяла им приставать к нему. Донимал только поп, который зачем-то обнимал его, гладил по голове, а потом заставлял читать молитвы.

Однажды в поповский дом пришел урядник, а вместе с ним какой-то вертлявый господин в цивильном. Вертлявый господин принялся задавать вопросы про отца и отцову лабораторию, но он молчал, так что вскоре дознаватель с урядником оставили его в покое и больше не являлись.

Через четыре недели вернулась мать и принесла с собой пищащий и неприятно пахнущий сверток.

— Это твоя сестренка! — со слезами умиления объявила ему попадья и заставила поцеловать сперва сморщенное уродливое личико, торчащее из пеленок, а после сухую и желтую щеку матери.

Еще через месяц они сели в поезд и долго ехали, покуда не добрались до огромного города с множеством золоченых церковных куполов, мощеными улицами, заносчивыми извозчиками и странно акующими жителями.

Город был так не похож на все, что он видел раньше, и так ему понравился, что он решил позабыть всю свою прошлую жизнь. Это было непросто, но он старался и в конце концов добился своего. Далекие образы рассыпались прахом и лишь изредка восставали из него, мучая бессонницей и приступами мигрени.

Весело верещащий мальчишка пронесся прямо перед его носом, так что он был вынужден остановиться, чтобы не столкнуться с шустрым пацаненком.

— Ой, дяденька! Извините! — выпалил постреленок и помчался дальше.

Он был похож на одного из тех, что били его на пустыре… В виске закололо… Все-таки память — это наихудшее из зол, с которым ему в своей жизни приходилось мириться.

Не находивший себе места от беспокойства Белецкий кинулся в прихожую. По тому, как хлопнула дверь, он понял, что день у Дмитрия Николаевича не задался, а увидев его правую руку без перчатки и с припухшими костяшками, утвердился в этом мнении окончательно. Решив немного повременить с расспросами, Белецкий молча сходил, намочил в холодной воде полотенце и лишь после того, как аккуратно приладил к разбитой руке Руднева примочку, с почти убедительной невозмутимостью спросил:

— О чье лицо вы ушиблись?

— Комиссара Балыбы, — ответил Дмитрий Николаевич, зашипев от боли.

Белецкий охнул и напомнил:

— Два паспорта и два чемодана… Глядишь, еще не поздно…

— Поздно!.. Я сделался причастен к сонму посвященных в позорный секрет пролетарской революции, риск разглашения которого уж точно не стоит жизни недобитого бывшего графа.

— Чекисты привлекли вас к какому-то расследованию?

Руднев рассказал другу суть дела, а также поведал о своей стычке с чекистом.

— И что теперь? — осторожно спросил Белецкий. — Балыба вам не простит.

— Черт с