Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Муж Агафьи Иван по натуре тихоня и скромный. Деревенские люди говорили якобы Агафья, познав характер Ивана Шагаева, окрутила и женила на себе. Кто ж такого мужа не захочет иметь, вот он – добрый и совестливый, работящий, к тому же и алкоголь не уважает. В отца Никодима Петровича Иван пошёл, знать по крови перешло. Отец под пятой жены всю жизнь прожил и своему сыну такую же долю по наследству передал.

Корова, лошадь, свиньи, куры и гуси – таково подворье Шагаевых. А с таким хозяйством и управляться надобно.

Зимой в школу Матвей за три километра ходил, не было в их деревне учительницы. Вот дети и мерили ногами дорогу каждый день – туда три версты и обратно. Учился Матвей без особого желания, но старался, как мог, оттого учёба всё ж поддавалась.

Одолел он начальные классы. Родители отправили б его и далее учиться, если б живы были. Но нет их, родителей-то – оставили они лишь память о себе с деревянными крестами на кладбище. Придёт иной раз на могилы Матвей, повздыхает, расскажет вслух пред ними, как живётся, о чём думает, и вертается в дом Шагаевых.

«Ни к чему тебе грамотность, и без неё люди живут. Неча распыляться на науки, всё одно в деревне они непригодны. Буквы знаешь – и ладно, знать, и письмо сможешь написать при надобности», – так говорила Матвею тётка, и никто не перечил ей в этом.

Вот и тянула Агафья Матвея к своему хозяйству, чтоб на двор Шагаевых трудился, мужу помощником был. Агафья сама решала, как дальше жить племяннику, и он повиновался. А куда деваться? Некуда.

Своим же детям тётка наказывала: «Учиться далее пойдёте. Неча по деревне за коровами ходить, в люди выходить надобно». Подумывала Агафья отправить своих отпрысков в город – в гимназию определить. Знал это Матвей, и его обида донимала.

С малолетства Матвея к сенокосу приучили. Чуть свет, а он уже с дядькой Иваном в поле. Почти не отстаёт, когда косой машет. Коса острая, траву из-под росы ровно берёт, ровно и трава ложится, словно её руками в ряды кладут. Это от сноровки и умения. А сноровку Матвей в этом деле быстро схватил. Иван не мог нарадоваться родственником.

Сушил сено, стоговал его, вывозил до подворья опять-таки с дядькой, боле никто не помогал. Воды с колодца для домашней нужды, накормить живность, другие хлопоты – всё на Матвее. К вечеру парень, утомлённый, с ног валился. Уставал, но, досыта наевшись, засыпал, а за ночь тяжесть, что к спине приставала, отступала. Отступала, но ненадолго – с раннего утра опять вместе с ним просыпалась и работа, и некогда было думать, окромя как о нескончаемых хозяйских заботах. Но всё ж минуты отдыха были, не целый день впряжённый Матвей был – трудолюбие и расторопность давали ему желанную отдушину.

Деревенские бабы как-то у торговой лавки высказали в глаза Агафье:

– Что ж ты сироту, словно за вола держишь? Надорвётся ведь парень!

– А вы советы мне не больно давайте, в мой огород лезть не надо! Он что, не обут, не одет? Обут и одет. А задарма кто ж ныне кого кормит-то? Не найти дураков таких? Можа, из вас кто накормит? Что, и сказать неча? – отвечала Агафья.

Когда стал взрослее Матвей, в нём и мужик зрелый стал просыпаться – нет-нет да на девчат заглядывал, примечал, какая больше по нраву. Хотелось жениться, своим домом обзавестись, детишек иметь, учёбу дать и к труду приучить их.

И приметил дивчину.

Шибко приглянулась ему Нюра – дочка Петра Ильича Ряхова. Семья Ряховых с твёрдым устоем, хозяйство заметное, в общем, не из бедных. Но и не чета Илье Гавриловичу Перевалову – первому на деревне зажиточному кулаку, что позволяло которому и троих батраков держать. Зазря хлеб у Переваловых батраки не ели – трудились натужней, чем Матвей у Шагаевых.

Нюра, как про таких девушек говорят, видная, кровь с молоком. Коса русая, щёки румяные, а как молвить начинает, так, словно с напевом слова выговаривает.

Как соберётся молодёжь вечером на посиделки, так Матвей только на неё и поглядывает. Минуты улавливал удобные, чтоб шепнуть что-либо. Взаимностью отвечала Нюра Матвею, не отказывала полюбезничать с ним, видать, парень ей нравился. Знала, из какой семьи он, что сирота, серьёзный и работящий, на лицо видный, чтоб курил или выпивши ходил – ни разу не примечала. Такой ей был к душе, но открыто на словах ему даже и не намекала. «Не к лицу девушке в этом первой признаваться», – рассуждала Нюра.

Как-то в поле меж минутами отдыха Иван с Матвеем завёл беседу:

– Ты, Матвей, уже силу взял, видал, какой вымахал, а посему на свои б ноги надобно тебе становиться – угол строить, обживаться. Не дело всё спину гнуть на дворе нашем. Нет, не гоню тебя. Я б рад и далее чтоб ты с нами проживал – всё ж родственник и мне помощь большая. Просто сам видишь, как живёшь. Думал уж об этом аль нет?

– Думал, дядя Иван, думал… – Матвей бросил взгляд вдаль, смотрел с грустью, но какие сейчас мысли его одолевали, не признался.

– Девица-то есть на примете? – осведомился Иван, взял соломину в зубы, перекусил её и выплюнул.

– Есть.

– Знать можно мне?

– Отчего не можно, можно. Нюра – дочка Ряховых.

– Хороша дивчина. Однако вряд ли что меж вами получится.

– Это ещё почему? – насторожился Матвей.

– Отец уж больно у неё с гонором. Зная, что у тебя, окромя рук, ничего не имеется, так и разговаривать не станет. С достатком жениха своей дочке искать будет.

– Так я ж не на её отце жениться собираюсь! А мы любим друг дружку.

– Для Ряхова ваша любовь – не аргумент, – вздохнул Иван. – Ему с достатком зять нужен. Поверь, я-то знаю его лучше тебя.

Душа Матвея в грусть впала, но виду не подал. Работать продолжал молча, всё размышлял о Нюре, её отце, о себе. Иван это видел и парня не отвлекал разговорами. «Пусть переваривает, может, впрок пойдёт», – думал Иван.

Вечером за ужином Агафья уронила нож и проворчала:

– Да что ж такое? В третий раз за день нож из рук выскальзывает. Не к добру это, не иначе что-то приключится.

И приключилось. Но только не с Агафьей, а с племянником.

Через три дня беда и произошла.

Матвей шёл мимо усадьбы Ряховых. Он вообще иной раз специально старался проходить этой улицей – хотелось видеть Нюру. В этот раз он и