Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

– Вот, а здесь царь далеко, а Бог высоко, а посему глумятся над горняцким людом местные власти. Слыхал я, будто управляет всеми Ленскими промыслами не наш главноуправляющий, а какой-то другой хозяин, не тутошний, столичный банкир, то ли Ганцург, то ли Гинцбург. А живёт он вроде как в Петербурге, а то и даже за границей. Рассказывали: толстосум он, и с заграницей связан, присосался к России-матушке как пиявка и тянет все прибыли с мест тутошних, вот сей вельможа и есть и царь и Бог.

– Да-а-а, – протянул Силантий. – Это что ж получается? Мало того, что к нашей земле родимой прилипли иноземцы-дьяволы, так ещё народ россейский гнут день и нощно в свою угоду. Вот же кутерьма какая…

Фёдор Кузьмич Угрюмов – рабочий старой горняцкой закалки, работает на прииске уж лет пятнадцать. Приехал на Ленские прииски с семьёй из далёкой Орловской губернии по вербовке, прослышав о хороших заработках. Жена тоже трудилась на прииске, работал и сын, хоть и отроду тринадцать лет. А куда деваться, коль заработки на самом деле невеликие. Вычетами непомерными облагали, а на одежду и на еду дополнительно денег требовалось больше, а в лавке товары недёшево. Вот и заставила нужда Фёдора и Прасковью (жену Фёдора), определить сына на работу. Детский труд на прииске властями поощрялся, да и платили детям не меньше чем женщинам, так что труд сына Дениски вносил определённый достаток в семью Угрюмовых.

Да и как детям не работать, коль в контрактах чёрным по белому прописано, что члены семьи не должны от работы наёмной уклоняться, а не то выдача продуктов на всю семью будет ограничена, и дело может дойти до увольнения. Так что все семейные на прииске скрипели зубами, а детей своих на работу направляли. А кто ходил из детей в школу, тем вдвойне тягостнее было, работа время отнимала много, так что на отдых мало часов оставалось.

Родилась у Угрюмовых этой весной и малая дочурка. Нарёк её Фёдор Алёнкой, приглянулось имя ему такое, поэтому и назвал так. Недавно шесть месяцев исполнилось дочурке. Фёдор души в ней не чаял, придёт с работы, чуть отдохнёт и с умилением рад на руках подержать девчушку. Жена же упрекает, мол, не балуй её, не приучай к рукам, потом с рук слезать не будет. Но малышка с рождения спокойная, родителей капризами не донимала, больше спала, а как не спит, так озирается, разглядывает глазёнками вкруг себя. Одним словом, не куксилась, будто понимала – у матери с отцом работа тяжёлая, устают и недосыпают.

«Что тебя ждёт впереди? Пока малая ничего нам не знамо, каково будет будущее, только Бог ведает. Одно только стремленье – жить надо нам с Прасковьей, во чтоб ни стало поднимать детей на ноги твёрдые, не сгибаться, а споткнёшься – упадёшь, можешь и не встать. А дети чужие кому нужны? Да никому. Коль сами с копейки на копейку перебиваются и думают, как бы своих выкормить…» – раздумывал Фёдор, держал на руках Алёнку и смотрел на родное маленькое личико.

Шёл на работу Фёдор, беседовал с Силантием, а у самого из головы не выходит вчерашний разговор с женой.

– Зима-то не за горами, Дениска-то у нас почти босой, – говорила Прасковья.

– Вижу, да и у самих телогрейки поистрепались. Только с каких целковых всё справлять будем? Ноне опять что-то не густо выдали, пашешь, пашешь, как вол проклятый, а в карманах только ветер гуляет, – отвечал Фёдор.

– Одну дыру заткнёшь, другая уж рвётся, вот и смотри какую копейку и куда наперёд тратить, а ведь где не сунься, везде надобно. Алёнка подрастает, хоть и малютка ещё, а всё одно, что-то и ей справить хочется, – вздыхала жена.

– Да-а, дела… – задумчиво обмолвился Фёдор.

– Ох, ну что ж тут поделаешь, доля наша такая, – снова вздыхала Прасковья.

– Доля-то наша оно понятно невесёлая, вот и давит уж больно на хребет, ой, крепко давит, а начальству-то и дела до нас нет. Смотри, как разъелись и разодеты прихвостни главноуправляющего, такими барышами от золота ворочают, а проку что от этого простому люду? Ох и чешутся кулаки мои на этих супостатов!

– Перестань, Фёдор, языком-то молоть, не ровен час, услышат. Донесёт кто, и сошлют к чёрту на кулички, – встревожилась Прасковья, встала с топчана и поправила занавеску, что отделяла семью от проживавших в казарме рабочих. – Тихо, и Алёнку разбудишь, – Прасковья повернулась к нехитрым полатям, сколоченным из досок над кроватью, поправила видавшее виды одеяльце у изголовья дочурки.

Закуток Угрюмовых площадью крайне мал. Но что поделаешь, всего четыре квадратных метра в бараке отводилось семейным людям, а тут уж каждый обустраивался, как мог. Спасало Угрюмовых в отличие от других семейных то, что ночевал Дениска на конюшне у конюха, так что тесноту легче было переносить. Конюх по годам пожилой, а по жизни одинокий, и ему было даже в радость – с ним рядом парнишка, живая душа, есть с кем поговорить, обмолвиться словом каким.

Закутки семейств в казармах зашторивались. Не было у семейных отдельного жилья, не строили власти для них изб, чтоб для своей казны накладно не было. От чужого глаза совместно проживавших людей в бараке только и отделяла застиранная тряпичная занавеска. Всё, что происходило за ней, было безусловным достоянием ушей посторонних. Но народ в бараках жил простой, одни лишь рабочие, и поэтому дел не было у кого-либо прислушиваться к житейским рассуждениям своих соседей, потому как заботы и беды для всех были почти одинаковы и общие, и их хватало у каждого с избытком.

– Да куда ж далее сослать-то можно, о чём говоришь? Все горняки негодуют, только проку нет, потому как врозь языками ворочают. Одна задумка меня стала одолевать, помозговать только надобно шибко, чтоб стервятников этих на место поставить.

– Чего ты задумал, чего надумал-то?

– Пока мысли, говорю тебе, в мозгу бродят. Тут намедни с одним умным человеком беседовал, – Фёдор достал кисет, набил трубку махоркой, прикурил.

– С каким таким человеком? Ой, смотри, Федя, не ровен час, посодют тебя за мысли неуёмные, а мне тогда, как же с детьми: жить и маяться?

– Нельзя боле так жить, не жизнь это, а каторга. Одно обидно: каторга по своей воле оказалась. Оно, конечно, никто нас насильно на прииски и не неволил, сами завербовались, а теперь стонем под гнётом, словно под чужеземным игом и не сорвёшься с мест тутошних, не на что. Если потребовать документы, то не возвернут, а возмутишься, так расценят, мол, контракт нарушили,