Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

По мере медленного продвижения забоя вчетвером ставили лиственничные стойки и подхваты, укрепляя свод и боковые стенки выработки, скрепляя листвяк металлическими скобами.

– Мужики, поперечины надёжней ставьте да плотнее стойки укрепляйте, в них спасенье наше, не дай бог, сломает какую из них, аль плывун выдавит, хоть и тяжко жить, а жить всё одно хочется, – поучал Фёдор своих членов бригады.

Изо дня в день Фёдор наблюдал, как Иван с Алексеем выматывались. К концу смены мокрые и измождённые, они выглядели жалко.

– Ох, ребята, ладно мы с Силантием годами уже тянем этот режим, а вы-то погубите смолоду своё здоровье на этих проклятых приисках.

– А куда же, Фёдор Кузьмич, подаваться, коль везде всё одно тяжко, какая разница, где спину гнуть? – отвечал вопросом Иван.

– Что ж не женились досель, аль в деревне, откуда приехали, девиц не было? – спросил Силантий парней.

– Девчат хоть отбавляй, вот заработаем, набьём суму, вот тогда уж и время думать об этом, – ответил Иван за себя и за Алексея.

Угрюмов глянул на парней и промолвил:

– С трудом мне верится, что деньжатами вы здесь обрастёте, ребятки. Пятнадцать лет я тут с Прасковьей и детьми мантулю, а концы только с концами сводим. По мне так знал бы, что здесь не работа, а каторга, ни в жизь не завербовался бы, лучше б в нашей деревне впроголодь жил, там хоть земля-матушка кормит.

– Да-а, в деревне жизнь не слаще, и оброки, и поборы неуёмные, что взрастил, больше отдай, а на житьё-бытьё почти ничего и не оставляют сатрапы окаянные, – со вздохом поддакнул Силантий. – С нуждой, но жить всё ж можно было на селе.

– Так и в нашей деревне хоть всю шкуру с себя сыми и отдай помещику, а всё одно пред ним в должниках ходишь, куда ни глянь, кругом кабала непроглядная, – подтвердил Иван.

В забое неожиданно появился горный смотритель Киржанович.

– Чего, сукины дети, языками чешете, руками на норму давите, вашу мать!.. – смотритель ещё круче выругался и стал осматривать забой.

– А чего так сразу нас в сукины дети записал, сам-то чей будешь? Возьми кайлу в руки, да покажи, как дневной урок выполняется, – с обидой буркнул Иван.

– О-о! Да я смотрю молодой-то уж больно говорливый, а вот за пререкание, зелень ты деревенская, штраф у меня заработаешь! – с этими словами смотритель снял с плеча сумку и достал из неё тетрадь с карандашом и начал помечать то ли фамилию, то ли наёмный номер молодого рабочего. – За этот месяц два, а то и три целковых в зарплате не досчитаешься.

– Да подавись ты этим штрафом…

– Поговори ещё у меня, скрипушник, без расчёта в один момент уволим, – перебил Киржанович.

– Ваше благородие, побойтесь Бога, молодой парень-то, ну нет выдержки, уж не тревожьте, Христа ради, его получку, – взмолился Фёдор за Ивана.

– Цыть, челобитные тут подавать! Вот из таких прыщей и вырастают смутьяны, а посему на корню глушить их надобно! – отрезал Киржанович и направился к выходу из забоя. – На корню глушить смутьянов надобно, – недовольно повторился смотритель, удаляясь по горной выработке.

Угрюмов промолчал, только желваки часто заходили на скулах да руки самопроизвольно и крепко, словно тисы, сжали рукоять кайлы.

Киржанович скрылся с поля зрения, а Угрюмов отложил кайлу.

– Иван, ты с горячей головой не только себя, но и нас всех под монастырь подведёшь. Своим бунтарством этих нехристей не вразумишь, а вот денег можешь недосчитаться, а того хуже вообще уволят к ядрёной бабушке, и выехать до родного дому будет не на что.

– А чего он? Какие ж мы сукины дети, меня на селе никто худым словом не называл. А этот!..

– Пойми ты, голова садовая, все они эти угодники одним миром мазанные, поживешь тут с наше с Силантием, увидишь, кой кто и по морде нашего брата бьёт, и ничего ты с ними не сделаешь. Им всё можно и всё дозволено, и сквернословить, и издеваться, и баб чужих насиловать, целое беремя грехов в себе носят. А чем простой их трудяга доймёт? Да ничем, потому как бесправные мы здесь все. Только в договорной бумаге всё гладко расписано, а на деле… Ай, говорить не хочется, – махнул рукой Угрюмов и, снова взяв кайлу, принялся за работу.

– Чего гуторить? В прошлом годе один супостат бобыль именитый дивчину молодую супротив её воли изнасиловал, так та с горя на себя руки наложила – удушилась, мать-то её после этого черней ночи по посёлку ходила, глядючи на неё бедную, аж выть хотелося. Душить надо негодников таких! – Силантий кивнул головой в сторону ушедшего смотрителя Киржановича и смачно сплюнул. – Вот по ком петля плачет.

– И что? За девушку им каково ж наказанье было? – удивились Иван с Андреем в один голос.

– Каково наказанье спрашиваете? А никакого не было. Прикрыли их те же супостаты, что сверху их службу несут, они власти, куда хотим, туда и воротим, – ответил Силантий и тоже стал с остервенением кайлить породу рядом с Угрюмовым.

– Начинал работать-то я на Гатчинском стане. Ну, прииск иногда так называют, это от Надеждинского недалече, – продолжал Силантий, не прерывая кайлить забой. – Так вот, не раз приходилось мне видеть, какие встречи готовили главному управляющему. Пред ним и дорожки стелют в конторе, встречают, словно владетельного князя времён древних, словно могущественную особу, ну прямо как особу к царю приближённую. И выездные балаганы в честь приезда устраивают, ни один без баб молодых не обходился, уж я тому сам свидетель. Праздные времяпровождения-то недалече бывали от стана, так ужо и доносились слуху веселья ихные, будь они не ладны. Гармоники наигрывают, попойки до упаду, горлопанят спьяну, бабы визжат кто от горя, кто от радости, не разберёшь, одним словом разврат у всех на виду. Глумились и над замужними бабами, которы красивы да имя приглянулись. Сказывали: такое вытворялось по его требованью неугомонному да с подачки приближённых. Ни Бога, ни людей не боятся. Так что, каков сатрап, таки и подданные. Под себя подчинённых и подбирает этот Белозёров, а они уж пред ним готовы каждому трудяге голову свернуть, лишь бы всё по евоному получалось. Так что мотайте парни себе на ус и на рожон не лезьте, себе дороже станется.

Силантий замолчал, продолжал работать, недовольно бормоча теперь лишь себе под нос.

Иван с Андреем молча переглянулись и принялись за работу.

«Прав Фёдор Кузьмич, в контракте всё хорошо намалёвано, а на деле тут порядки только держись.