Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Прасковья решила перед сном стирку затеять, скопились тряпки кое-какие грязные, а Фёдор, отужинав, вытянулся на нарах и погрузился в свои житейские размышления.

«Сами себя с Прасковьей в ярмо затащили и детей в него, выходит, притянули. Надо что-то решать, бросать эти хвалёные прииски, вертаться домой в деревню. Да, на селе тоже жизнь нелёгкая, но там хоть земля кормит, а здесь что? Кайлишь эти недра, копаешься как крот, а толку – полученные гроши и те отобрать норовят. Ну, куда ж такая жизнь? Сами сгинем и детей здесь положим…»

Неожиданно невесёлые мысли Угрюмова прервала негромкая, но нервозная суета в соседнем закутке, где проживала семья Трунова.

Вернулась с работы дочка Труновых. Слышно было, что девушка сама не в себе. Послышался испуганный возглас жены Трунова Елизаветы:

– Ой, да что ж такое стряслось-то, Маришка? Ты погляди-ка, на тебе лица нет.

Бросилась Маришка на топчан, не раздеваясь, разрыдалась. Лить слезы для неё дело непривычное, мать с отцом завсегда с ней ладно обходились, никогда не обижали. А за что ж обижать-то, коль дочка работящая растёт, к тому ж по характеру покладистая, а тут слёзы рекой бегут, не остановить.

– Да что же случилось-то, голубушка ты моя, что стряслось-то? – запричитала Елизавета, предчувствуя беду неведомую, присела, приклонилась к дочке.

Ничего толком не объясняет Маришка, только рыдает навзрыд, причитает без продуху:

– О-о-о-ох, маменька-а-а! Как же мне-е-е…

– Да что стряслось-то? Толком скажи, – насторожился Силантий.

– Ч-черны-ы-ых…

– Что Черных? Обидел, что ль? Ударил? – допытывался Трунов.

– Испога-а-анил меня-а-а силою… – с рёвом в голосе выдавила из себя Маришка.

– Как это?! Испо!.. – воскликнул Силантий, да только застряло слово в горле. – Да что ж это такое, что ж это такое?!.. – вскипел Трунов, поняв, в чём беда, и принялся одевать на ноги сапоги. – Да я ж энту гниду господскую удушу, удушу тварь этакую!

– Ой, маменька моя родная, Господь с тобой, Силантий, что ж утворить-то задумал? – всполошилась Елизавета. – Ведь упечёт тебя злыдень этот! А семья, дети?

– Молчи, Лизавета, что ж мне теперь, ягнёнком прикидываться?! – бросил Трунов и покинул барак.

Угрюмов вскочил с полатей, обулся, накинул на себя телогрейку и направился вслед за Труновым. Выйдя из барака, Угрюмов видел, как Силантий быстро удалялся в сторону приисковой конторы, в руках Трунов держал короткую, но толстую палку.

«И где ж он дрын успел прихватить?» – подумал Фёдор, глядя, как торопливо шагает Трунов. А чтобы не бежать за ним, крикнул:

– Силантий, постой! Погодь бежать-то!

Трунов обернулся, остановился.

– Чего хотел-то, Фёдор? – возбуждённо отозвался Силантий.

– Знаю, чего взбесился и куда бежишь, знаю, невольно услыхал промеж вами разговор, вот и выскочил за тобой, – отдышавшись, промолвил Угрюмов. – Только вот тебе скажу, Силантий, дорогой ты мой, сгоряча сейчас столько дров наломаешь, а проку-то не будет, себе только и навредишь.

– Фёдор, так над дочкой глумился, мракобес господский! Как такое стерпеть-то можно?! Мы что не люди, твари какие, над которыми можно вот так изгаляться?! Это ж дитё ещё, семнадцать намедни исполнилось-то!

– Силантий, послушай: ну навалишься ты на Черныха, заразу этакую, ударишь раз-другой, а, не дай бог, калекой сделаешь, иль того хуже забьёшь до смерти. А законники тутошние тебе сразу в лоб, мол, без суда и следствию посягнул на жизнь человечью, а суд, сам знаешь каков, тот же господский, вот и сгноят тебя в тюрьме. О семье подумай, дочкино горе лучше усмири, да жену успокой как-то.

Трунов был наслышан о части чиновников из государственных инстанций наряду с тем, что они, получая жалованье из царской казны, исправно получали деньги и от золотопромышленной компании. А посему было ясно – супротив своих «кормильцев» эти чиновники не пойдут и завсегда защитят таких нехристей, как Черных.

Ведом многим случай, когда мировой судья Рейн, что из новых судебных чинов, как полгода назад появился на промыслах, с Бодайбо в Надеждинский прибыл, чтоб дело возбудить против самого главноуправляющего. И было за что – в прошлой осени совратил одну молодую девицу. Так ничего и у судьи не вышло, указали ему от властей свыше, замяли дело, и поросло оно былью. Где ж тут за правду постоишь?

Трунов замолчал, раздумывал, понимая: беда может обернуться ещё большей бедой. Сколь уж от этого Черныха баб пострадало, а ему всё нипочём. Его сторонники выгораживают, оправдывают, переводят деяния, будто с согласия бабьего. А почему? Да потому, как приближённый к Белозёрову. Вера таковым только господская всегда и во всём, а не людская. Да что там Черных. От большинства служащих, особливо холостых, бабы и девицы вопреки своей воле повсеместно на всех приисках страдают.

Вспомнилась опять Силантию дивчина Ефросинья с прииска Прокопьевского, о которой он в забое сегодня обмолвился, что три месяца назад повесилась из-за этого ненавистного Черныха. Надругался над девушкой, а она не вынесла горя и позора, в этот же день и лишила себя жизни. Рассказывали люди: отец Ефросиньи с кулаками набросился на обидчика, жалобные бумаги главному управляющему и мировому судье Хитуну писал. Только пожурили для видимости ирода, и всё тут. А жалобщика на другой стан отправили да к тому ж на более тяжёлые работы. Вот тебе и разобрались не в угоду обиженным людям. Сколь от этого бобыля Черныха баб пострадало. А сколь конфликтов разных с рабочими по нормам неправедным и обмерам выработки, всё в защиту чиновников и служащих покрывается, а им с рук сходит. Кто ж Черныха стряхнёт, коли сам он ближняя рука белозёровская. К Самохвалову тоже с челобитной не пойдёшь, от этого самодура никто ещё сострадания не получал, к тому ж рангом ниже начальника этого. Так что куда ни крути, всё одно правду не сыщешь.

– Да какой же это человек, какой он человек после этого?! Изверг, а не человек! Ну как жить-то, Фёдор?! – воскликнул Силантий и зло отбросил палку в сторону. – Как?!

Фёдор положил руку на плечо Трунова и тихо произнёс:

– Пошли, Силантий, в барак. Твоя Елизавета уж с ума, поди, сходит. Думает, не вернёшься. Пошли, стисни зубы, больше о жизни размышляй…

– Да разве ж это жизнь, Фёдор? Разве это жизнь?! Сколь про энту жизнь уж думаю, голова пухнет, а она вона, что со мной выворачивает! – не унимался Трунов.

– Придёт время, гневом Божьим иль людским отольются им слёзы нашенские.

– Ой, не верится мне, Фёдор, что когда-нибудь ответят власти за горе людское, ой, как не верится… – тяжело вздохнул Силантий.

Замкнулся в себе после этого случая Трунов, в душе горький комок