Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

– Григорий, мы с Труновым, да и думаю, все горняки давно к тому, что ты пояснял, созрели, и как ты там решишь со своими товарищами, мы во всём помочь не откажем, заверяю тебя.

– Верю, Фёдор, во многих бараках такого народу, как вы, уже набирается. Будем просвещать народ, объяснять сомневающимся и безграмотным людям, что к чему. Да в тебе, смотрю, есть опора надёжная, так что помогай, – Черепахин протянул руку Угрюмову. – По рукам?

– По рукам, – крепко сжав руку Черепахина, с твёрдостью в голосе ответил Угрюмов.

Рождественские морозы стояли по-сибирски хваткими. Не давали ребятне особо порезвиться на улице: щёки и нос пощипывало, и ноги подмерзали – подносившаяся обувь не спасала. Горняков же только прохудившиеся ватные телогрейки да работа беспрестанная и оберегали чуток от пронизывающего холода. Находили они для себя мало-мальский уют лишь в своём бараке. После работы, уставшие и озябшие, освобождались горняки от промёрзшей и ставшей колом робы, блаженно пили горячий чай, прилегали на топчаны, и, чувствуя расслабление тела, придавались истоме.

Рождество Христово в приисковых бараках, несмотря на житейские лишения, где как, а всё ж отмечали рабочие. И в этот раз, где проживал Угрюмов с Труновым, праздник никто не хотел обойти стороной. На том и силён русский народ, в какой бы трудной или безысходной ситуации он не оказался, а развлечь себя всё ж время и повод найдёт, тем паче столь большой православный праздник грех не отметить. Большинство в такие дни в церковь приходили, молились, славили Бога, душу пред ним раскрывали, просили здоровья и помощи разной.

Отрубной хлеб, отваренная картошка в «мундире», квашеная капуста и чай без сахара – вот скромный закусочный и праздничный набор к спиртному. Ну, ещё бабы и блинов чуток настряпали, конину отварили, стало быть, жидкого горячего супа похлебать, да мяса пожевать можно было.

Водкой загодя запаслись. Кое-кто из горняков в ущерб другим заботам её под заборную книжку в ларьке приобрёл. Не к пьянству, а праздник достойно встретить, а тут уж и во хмелю забыться хоть ненадолго от жизни тяжкой. Другие к столу свои продукты преподнесли. Кто чего, того другого и получился праздничный набор.

Нары сдвинули – вот и стол получился. Всё что приготовили на этом столе и расставили. Присели всем бараком. Смотрели, чем ноне закуска богата. Выбор хотя и скудный, однако аппетиту придавала чесночная и лавровая приправа, исходившая от наваристого бульона.

– Ну, христиане, с Рождеством Христовым! – поднял свою кружку с водкой Угрюмов. – Дай бог, в новой године нам больше повезёт, чем в прожитом времени!

Все дружно стали протягивать друг дружке свои кружки, чокнулись, выпили.

– Чего он новый нам даст, а ничего особливо, тем паче год-то високосный, того и гляди чего худого не выкинул бы. Хотя куда хуже, как впроголодь надрывались, так и будем дальше к земле клониться, пока нас, горемык, Господь к себе не приберёт. С нас шкуру сымают изверги, так и будут сымать, как с этой картошки, что облупляю, – очищая картофелину от кожуры, промолвил один рабочий, на вид, напоминавший больше старика из-за весьма обросшей бороды.

– Ты, Афанасий, о печальном заговорил, не надо, не тот случай. Мы собрались не гадать, кто и когда покинет землю грешную, а Рождество отметить и про жизь хорошую помечтать, – возразил Угрюмов.

Все в казарме оживились. Перекинулись на чудные истории, что в памяти всплывали, делились прибаутками разными, отчего лица многих светлели.

Кто рассказывал про казусы приисковые, иные вспоминали места свои покинутые, как проживали в сёлах родных, забавы разные, кто волю чувствам давал. Говорили о многом, но всё же мысли людей опять возвращались к наболевшим размышлениям.

– Я так скажу, мужики, да и бабы тут сидят, пусть послушают, – стал говорить один рабочий. – Вот во мне всё ж кровь крестьянская бродит, а не промысловая. И нет-нет, да и во сне иной раз видится мне, будто я в поле на уборке хлеба, запах ржи чую, вижу, как бабы цепами зерновые молотят. А пробужусь, так тоска по родным местам гложет, мочи нет, проснёшься и думаешь: на кой дал согласье в здешний гнёт, на кой сюда приехал, ведь, окромя ещё худшей доли, тут ничегошеньки не имею…

– Ух, Степаныч, не трави душу, все под такой долей ходим, не ты один, а хором и всё стерпим, а может, даст Бог, и всё выправится, – перебил Афанасий расчувствовавшегося рабочего. – Вот расскажу я вам лучше, братцы, свою историю житейскую, деревенскую, коль Степаныч напомнил про цеп обмолотную. К тому ж Фёдор призвал унынье в покое оставить.

– Да что про эти цепы рассказывать, будто не знаем мы цепы эти, сами деревенские, знамо хлеб как косить, да молотили этими цепами сами от зари до полуночи, мне так вот лучше повторить водки хочется, – заметил кто-то.

– Погоди ты со своей водкой, пусть человек скажет, не часто Афанасий говорливым бывает, дай человеку высказаться, – встрял доселе молчавший Черепахин.

Афанасий Прохоров на прииске лет несколько. Приехал из Тульской губернии. Из своей деревни поехал на золотые прииски с односельчанином Иваном Гришиным по вербовке. Оставили они свои семьи там, чтоб не тащить всех в такую глушь, к тому ж не знали тогда толком, что их здесь ожидает, думали: если всё хорошо образуется, как обещали вербовщики, тогда и семьи перетащат на новое место. Но, окунувшись в порядки здешние, ощутив на своём горбу непосильный труд, вскоре отошла у них охота семьи сюда волочить, самим бы как-то заработать денег, выжить и покинуть горестные таёжные промыслы. Но не тут-то было, сколь работают, всё не могут толком денег на дорогу скопить, не говоря уж на житьё дальнейшее.

– Так вот про эту самую цеп, раз напомнил про неё Степаныч, расскажу, дело прошлое было, – начал Афанасий. – Женился я на дивчине местной, такой же, как я деревенской.

– Ну, ясное дело, не на боярской дочери, – вставил своё рядом сидевший рабочий, все оживились.

– Ты, Петька, смутьян, не перебивай, а слушай! Так вот, моя бабёнка уж двоих детей нарожала. В страду хлеб как обычно всем гуртом у помещиков убирали, от мала до велика спины гнули, с утра до ночи на барских полях прогибались, до своих хат идти отдыхать не приходилось, в поле с устатку валились, а чуть свет, опять за косы становились. А в том годе уж шибко на полях богато