Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

всё поднялось, хлеба стеною стояли. Закончили косьбу, погода как заказная стояла, ни одной капли с небес не слетело, днём духота, а ночью тепло и запах соломы, словно жидкость повсюду расплывается.

Все примолкли, слушая, и вспомнилось тем, кто с Большой земли приехали, картина уборочная, сёла свои, деревни, а кто и близких, что на родине остались, сжались сердца людские от тоски, отчего ещё более самих себя жаль стало.

– Не знаю, как в ваших деревнях, но у нас после страды завсегда это дело самогоном промывали да всей деревней, сами желали с устатку выпить чего покрепче, в этом хозяева не отказывали. Бедности и трудностей у всех хоть отбавляй, а веселиться народ у нас всё ж иногда себе позволял. Так вот, прямо на краю поля недалече от деревни рогожный холст с едой накрыли, самогону поставили, выпивает народ, веселится. Бедность терзает, а всё ж душа радости просит. В этот день, признаться, я крепко напился, никогда так не набирался. Жена всё за рукав меня дёргала – домой звала. Ан нет, затянуло что-то, покуражиться ещё хотелось. В общем, налил в себя я самогонки столько, ажно не помню, как на соломенном валу оказался, что близёхонько от посиделок наволочен был. Сквозь ночи просыпаюсь, в горле сухо, хоть ведром рот заливай, а голова ходуном бродит. Стал руками вкруг себя солому ворошить, чтоб привстать, значит, да до воды добраться. Чую: рядом баба лежит и шеволькается. Не уж ли, думаю, моя тут при мне примостилась, детей дома с матушкой оставила, а сама тут, не бросила меня, изрядно выпившего. Провёл рукой по бёдрам. Батюшки ты мои, а это не моя баба-то! Да и чует рука, у этой бабы под юбкой трусьев нет. Ну, мужики, меня как молнией ударило, всё внутрях зашевелилось…

Народ слушал, улыбался, но как только до этого места рассказчик дошёл, тот же Петька не выдержал и сострил:

– Афанасий, говоришь, внутри зашевелилось, а снаружи что ж, ни-ни?

Все дружно рассмеялись.

– Ну, как же, ещё как затопорщилось, дело-то молодое, поди.

Новый взрыв смеха наполнил барак.

– Ну, значится, потянула какая-то сила меня неведомая всем телом к этой бабе, ничего с собой поделать не могу, а та и супротив ничего не имеет, вроде как ждала моменту этого.

– Ой, замолчи, балагур ты этакий, перестань болтать окаянный, – смеялись смущённо женщины и в то же время призывали Афанасия прекратить обсуждать столь стыдную историю. – Праздник такой великий, а он язык чешет.

– Давай, Афанасий, трави, чего там, сам говоришь дело прошлое. Бог простит, из жизни ж толкуешь, – подбадривали Афанасия мужики, не обращая внимания на бабские возгласы.

– Так вот, как только ужо настрой-то ко мне природный явился, так в этот самый настрой-то на меня две цепы и обрушились, так тут и всё словно рукой отняло, не до бабы этой, кабы голову спасти, думаю. Пригляделся, смотрю, а это моя вместе со сватьей цепы в руках держат и мало того, что машут имя, да по всему телу, куда попало колотят, так ещё и приговаривают: ах ты, сукин сын, ах ты, антихрист окаянный. Ну, мыслю, забьют же, аль калекой сделают. А им что, колотят по мне, как по снопу хлебному, словно зерно вышибают. И откуда им так было вдруг явиться мне невдомёк, да и рассуждать под цепами об этом некогда было.

Хохот не переставал. Один рабочий, сидевший рядом с Афанасием, заразительно смеясь, похлопал его по плечу:

– Ну, Афанасий, уморил ты нас, тебе в театрах такие байки рассказывать, а ты на приисках прозябаешь.

– Вот, мужики, никогда не молотил сам снопы цепами, будь они не ладны, но познал штуковину этакую.

– И как баба-то твоя после этого, как обошлось-то? – поинтересовался кто-то.

– А ничего. Простила меня за окаянную слабость, поняла видать, что у меня душа-то живая. А что так вывернулось ненароком, так не я в том виноват – водка, будь она неладная, ну, можа, и природа наша мужицкая, кто знает, пошумели меж собой, да и угомонились. Но скажу вам, ох, как себя я тогда осуждал за провинность этакую. Не все грехи наши от лукавого, и сами порой виновны бываем. Негоже нашу страсть человеческую так выворачивать, негоже. А вы говорите цепы помните. Вот я их точно никогда не забуду, по сей день спина чешется.

Когда под одобрительный смех Афанасий закончил свой рассказ, Черепахин привстал и обратился ко всем:

– Товарищи, то, что в нас есть ещё дух несломленный, тому подтверждение наше душевное человеческое общение. Может, и приврал тут Афанасий чего, но позабавил нас байкой потешной, это факт.

– И не байка вовсе, ничего я тут не приврал, клянусь, всё как было рассказал. Вон земляк, Иван, скажи им, – вроде как обиженно возразил Афанасий, обратившись к односельчанину Гришину.

– Истинно так и было, не дам соврать, – улыбаясь, подтвердил Гришин. – Да и бабу ту помню, одна жила, истосковалась по мужику, вот к Афанасию и подкатила.

– Не обижайся, Афанасий, я так к слову подметил, подумал и впрямь байка, знаю, в жизни иные люди прибаутки любят рассказывать. Другое высказать хочу, товарищи, – тут Черепахин сделался серьёзным и продолжал: – Житьё наше казарменное, сами видите, ужасное, работаем в несносных условиях, питаемся, что называется, чтоб выжить.

– Это так, кто ж супротив здесь чего скажет, – поддакнула одна из женщин.

– Так вот, товарищи, вроде мы с вами и подрядились под хорошую жизнь по контрактам. И рабочий народ весь на промыслах подписался. А где она добрая жизнь? Нет её. Да, работой мы обеспечены, но какая же это работа, коль она каторжная. Безопасность труда в шахтах господ не волнует, жильё ветхое, запущенное, переполненное людьми, отчего не только жить трудно, но и дышать невмоготу. В тюрьмах заключённые лучше содержатся, нежели на золотых промыслах, заработная плата никак не покрывает тяжёлый наёмный труд, по выплате мизерная, бесконечные надуманные штрафы, унижения, вычеты, продукты дорогие, да и те зачастую порченные, а бывают и тухлые, всё это ежедневно окружает всех и каждого.

– Что правда, то истинная правда, – встрял Афанасий.

– Мужики, давайте не перебивать человека, пусть говорит, послушаем, – вставил Угрюмов.

– Вот так мы живём. А как живут господа, мало кто из вас ведает. Вы знаете самых ближних хозяев – это главноуправляющего Белозёрова и его ставленников. Кстати сказать, Белозёров не в таких условиях проживает и отмечает праздники, как мы с вами. Насколько известно мне, он по курортам любит раскатывать, а каждую зиму в Петербурге живёт, на кой ему суровая зима Сибири, коль здесь круглогодично