Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

– Бабоньки! Да никак член конский! Вы погляньте-ка!

Бабы обступили Завалину и стали разглядывать необычный кусок от конины.

– Так и есть, возьми его язва! Ай да подарочек! – зло воскликнула одна из женщин.

– Это ж надо! Мало того тухлое, так и суют в мясо, что от животины непотребное! – вспылила Завалина.

– Степанида, а ну, айда по казармам, покажем людям потроха бесстыдные! – вспыхнув от гнева, ответила одна из женщин, что звали в казарме не по имени, а больше по отчеству – Петровной.

– Пошли, Петровна! Пущай знают, чем ноне потчуют! А там и властям сообща пожалуемся на этого Петракова, можа, и к разуму приведут беса этого!

– Да куда вы сейчас-то, вот к вечеру и пойдёте, когда народ с шахты возвернётся, тогда и разложите пред всеми пакость этакую, – предложила моложе всех баба с большим животом, оттого что на сносях не первый месяц.

– И то верно, людей-то мало на сей час в казармах, вечером и пойдём, Петровна. Мужики с работы придут, да и бабы все соберутся, вот тогда и пусть подивятся, пусть знают, до чего дело дошло, – согласилась Завалина.

Вечером Завалина с Петровной стали рассказывать мужикам, возвратившимся с работы про мясо, какое получила Степанида у артельного старосты.

Рабочие гуртом обступили баб с этим необычным и непотребным куском от конины. Послышались недовольства, закипели возмущения.

– Это что ж получается, нас и вовсе за людей не признают?!

– Ну не злыдни ли, а! Мало того конина протухлая, так ещё и с отбросами вонючими!

– Как же всё это опостылело!

Недовольство нарастало, и понеслись предложения:

– Ентот отросток мерина надобно самому главноуправляющему в чашку бросить, пущай жрёт и подавится!

– Мужики, такую выдачу надобно по всем казармам показать, пусть люди знают, до чего мы дожили ужо!

– Пора с этим кончать, это ж ни во что нас не ставят! Да за такие продукты что-то и работать расхотелось!

– И то правда, хватит работать! Не пойдём на шахту, пока не прекратят порченые продукты выдавать!

– Правильно! Надо прекратить работы, вот тогда что-то изменится! Хватит кормить угнетателей, сами с жиру бесятся, а нам гнильё суют! Живём в конуре, и копейки платят!

– Вона как! Видал, что творят-то! Это ж за наши кровные! За то, что горб на них гнём, как проклятые! Ни стыда, ни совести!

– Да это издевка, конский орган для жратвы кидают! Я тоже за прекращение работ!

– Правильно! Надо прекращать работы! Хватит терпеть! Оно и другие дела житейские поднимать надобно! Одни муки от этой жизни!

Завалина с Петровной, видя, как люди вскипели, не стали боле принимать участие в горячем обсуждении, а накинули на себя телогрейки и подались из казармы, прихватив с собой столь возмутительный продукт – поспешили показать его рабочим в других приисковых казармах.

Как оказалось, в этот же день тухлое конское мясо получил и один из рабочих прииска Быков. Он с женой тоже проявил недовольство, и люди, увидев и ощутив запах принесённого Быковым провианта, возмущались, а кто-то и крепко ругался.

Половые же конские органы в мясе сорвали людские нервы. Раздражения волной негодований, словно нахлынувший вихрь, пронеслись через бараки, грань терпения лопнула, а потому и гудели рабочие везде и всюду.

Быстро ошеломляющие новости облетели весь прииск, негодования горняков бурлили через край. Толпами заходили от барака к бараку, стояли кучками на улицах и возбуждённо обсуждали свершившийся факт. Годами накопившиеся недовольства вылились во всеобщую волну нетерпимости. Толпой в несколько сотен человек рабочие собрались у конторы прииска, требовали артельного старосту. Но ни Петраков, никто иной из представителей местного начальства не появились, а это ещё более разгорячило толпу.

– Всё, так жить нельзя! Ну не можно так жить больше! Вставать надо всем стеной супротив бесправья! – горячо высказался один из рабочих по фамилии Мимоглядов. Люди толком не знали, то ли он из политических ссыльных, то ли по набору приехал на прииск, знали лишь одно – правильный мужик он, и видели: Мимоглядов перед непокорностью политических преклонялся и всегда сочувствовал им и поддерживал их.

– Правильно, Мимоглядов, говоришь, правильно! – восторженно поддержал рабочий Зелионко, всем известный на прииске сосланный большевик.

Где-то к полуночи толпа разошлась по казармам, но все сошлись во мнении: завтра двадцать девятого февраля не выходить на работы. Идти к приисковому инженеру Цинбергу и требовать, чтоб мясо заменили говяжьим. Чтоб уволили Петракова, а испорченную конину на складах уничтожили. Такое решение было почти единодушным. Только несколько горняков высказали сомнения против стихийно задуманной забастовки, однако большинство их сразу оборвало и не хотело слушать.

Инженеру Цинбергу горный смотритель поздно вечером доложил о негодующей толпе рабочих у конторы, возмущавшихся по поводу выдачи некачественной конины и требующих появления властей. На что Цинберг не больно-то отреагировал, а лишь высказался:

– В первой, что ли? Пошумят, пошумят, да и угомонятся. Ступай к отдыху, напраслина всё это. Забуянят, так Теппан быстро полицию на ноги поставит, и урезонят бунтарей.

Сам главноуправляющий Белозёров на промыслах отсутствовал. Временно обязанности за Белозёрова исполнял его ближайший помощник Теппан. Не было в это время на промыслах и окружного инженера Витимского горного округа Тульчинского Константина Николаевича, в контроль которого входил и прииск Андреевский. Белозёров и Тульчинский находились в Петербурге по делам золотопромышленного товарищества и на тот момент пока ещё не были осведомлены о возникшем на промыслах бунте.

Белозёров в зимний период вообще в последние годы старался не бывать на Ленских приисках. Ему было куда приятнее проводить для души своей время в более благодатных местах: в Петербурге, на курорте, либо за границей. Он знал, пока отсутствует на промыслах, есть там надёжная опора – помощник Теппан, на которого мог положиться как на самого себя, доверял ему. Теппан являлся горным инженером и хорошо знал промысловое дело. Будучи по натуре деспотом и преданным главноуправляющему человеком, он требовал от подчинённых и рабочих точного исполнения указаний. Это устраивало Белозёрова. Доверял Белозёров и многим слепо преданным ему служащим, которые кто под страхом, кто с заискиванием и с рвением исполняли его приказы и прихоти.

Белозёров ревностно относился к своей персоне. Было для него непозволительным, чтоб кто-то из помощников или служащих в управлении промыслами или на каком-либо прииске мог нелестно о нём высказаться, а особливо в мыслях затаить против него сговор или нежелательные оговоры. А посему Иннокентий Николаевич умело организовал среди служащих своих людей, которые, узнавая что-либо о слухах, высказываниях или помыслах сослуживцев, сразу же доносили до ушей Белозёрова. А тут уж Белозёров беспощадно расправлялся с такими людьми: