Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

его креатура имеется, вроде Теппана и других помощников в достатке. Вот наступит распутица, тогда уж и Белозёров сюда пожалует, накрутит за летний сезон своим подчинённым хвосты, отчего им энергии-то и хватает на целый год над людьми измываться. Но самое примечательное, скажу вам, хоть и велико повсеместное влияние Белозёрова, а куда выше его есть бразды правления. Стоят над нами истинно господа высокопоставленные и влиятельные, куда более чем главный управляющий.

– Это ж кто таковые? – нетерпеливо полюбопытствовал один из рабочих.

– Здешние промыслы – это акционерное общество. Так вот в числе правления этой золотопромышленной компании, да будет вам известно, мать самого батюшки царя императрица Мария Фёдоровна, влиятельный акционер, знатная фигура.

– Да не уж, как же так? – удивился Афанасий.

– А вот так, как говорю. Кроме этого, примазаны и министры российские, и некий Петербургский банкир барон Гинцбург. В одной упряжке своим капиталом с Англией связаны они. Одним словом, англо-русские капиталисты, да царские сановники. Вот кто верховодит Ленскими золотыми промыслами, а Белозёров со своим помощником Теппаном, управляющими приисками и служащими – это винтики государственной машины. А посему деньгами ворочают власти огромными, и прибыль вся идёт не в наши с вами котомки, а в карманы господские. И что творят на местах ставленники господ из Петербурга, этим никто не интересуется, лишь бы всё здесь крутилось и сполна добывалось. А то, что свирепствуют белозёровские подданные, так это объяснимо. Все они живут в тепле, сытые, разодетые, одним словом в наслаждении, отчего никак не откажутся и будут зубами грызть и гнуть каждого рабочего, лишь бы отстоять и сохранить свой достаток и положение.

– Ну, Григорий, ты прямо всё как есть кладёшь, прямо каждым словом душу, словно ножом режешь, – опять встрял Афанасий.

– Товарищи, я толкую о том, что вижу и знаю сам, переношу и переживаю вместе с вами. Вот слышу иной раз, как горняки золото, что добываем, презренным называют. А отчего? Сами знаете – от жизни несносной. Уж больно тяжко достаётся оно нам всем, и незаслуженно терпим унижения, а про плату заработную и говорить нечего, прямо скажем – подачка, чтоб с голоду на работах не померли преждевременно. А золото-то оно ведь металл из благородных будет, это ж богатство всероссийское и должно быть достоянием каждого, в том числе и нас с вами.

– Так что ж делать-то? Мы ж бесправный народ. Местная власть вона полицейскими да охраной сильна, служивых армия цельная, а оно вон как, сам сказываешь, власть-то аж столичная да с заграницей подвязана. Где ж мы супротив таких верхов станем, с кайлой да лопатой? Было б оружие какое, пострелял бы наместников, жить стало уж больно скверно, – недовольно высказался Трунов.

– Не в оружии, товарищи, дело, хотя это тоже аргумент весомый. Вопрос в единении масс трудовых, рабочих и крестьян, таких, как мы с вами. Вот наша сила! Когда мы все вместе воспротивимся ненасытному злу и поймём, что мы можем ему противостоять, вот тогда и без оружия мирным путём и заедино сможем преодолеть все наши беды. Партия большевиков ведёт повсеместно огромную работу среди рабочих и крестьянства, разъясняет всем, что жизнь и власть в государстве можно изменить, и она должна быть в руках российского народа. Если мы все объединимся вокруг пролетариата, такую громаду людскую никто не сможет сдвинуть. Не какая-то кучка господ, а народ должен сам определить, как ему жить. Народ сам должен управлять страной, распоряжаться землёй и колхозами, фабриками и заводами. Промыслы Ленские тоже требуют народного управления. Недра с его многочисленными богатствами – это достояние не господ, а народов, что населяют матушку Россию.

– Эх, кабы так всё вышло, так и не жалко голову на плаху положить, лишь бы детям нашим жилось привольно, – расчувствовался Афанасий.

– А вот тут, Афанасий, ты не прав. Головы как раз на плаху зазря складывать не надо, беречь головы-то надо, чтоб буржуев этих одолеть.

– Да я так к слову сказал, оно понятное дело, оно так и есть, голова и дана, чтоб думать.

– А не только, чтоб на сеновале с чужими бабами отдыхать, – шутливо вставил остряк Петька.

Все рассмеялись.

– Ох, Петька, язык твой, что помело, – без обиды буркнул Афанасий.

Слова Черепахина дошли до каждого слушателя. Переваривали вылившееся на них просвещение, в душах затеплились надежды на лучшее будущее.

– Хочу всем напомнить случай с плотником из Вятской губернии, что звали его в людях на прииске Вятичем, – продолжал Черепахин. – Знаю этого рабочего не понаслышке. Терпел он в душе унижения господские, в мыслях своих с покорностью рассуждал, что так и должны с ним власти обходиться по-свински, раз доля ему такая по жизни выпала. Не раз он слушал беседы моих товарищей, а когда прозрел, что в жизни нашей и его, в частности, виновны прислужники белозёровские, так в очередной раз не выдержал унижения приказчика и лишил жизни топором обидчика своего. Как многие знают, судили Вятича, сослали бедолагу на каторгу. Печальная история, товарищи, но она нас учит – по одному не переломить порядки на промыслах, не изменить подобным образом наше бытие. На место убитых приказчиков или смотрителей власти поставят новых, и жизнь не улучшится, а только ужесточится.

– Правильные слова ты говоришь, Григорий. Я думаю, нашим головам просветление дал, мысли в рядок поставил, надо б только народом горняцким правильно отруководить, чтоб складно власти к разумению призвать, – отозвался Трунов.

– Вот, Силантий, я и веду речь к благоразумным и слаженным действиям, не врозь и как попадя, не каждый за себя. Большевики-то уроки уже усвоили от событий девятьсот пятого, а посему путь избрали другой – всероссийского сплочения и единения.

– Да-а, – протянул Афанасий, – большое дело задумано, дай Бог сбыться ему, а мы завсегда подхватим стремленья праведные.

– Сколь мужик наш российский мается от несправедливости, столь и земля стонет грешная, – отозвался какой-то рабочий. – Пора б ужо за себя постоять, чтоб в радости и сытости пожить, а то уж совсем невмочь становится.

Мужики загалдели, подхватили обсуждение сказанного Черепахиным, выражая переживания, как бы всё ладно получилось, в угоду задуманного большевиками.

– Ну, что-то опять мы души растревожили, – встрял Угрюмов. – Давайте-ка по малой нальём да за Рождество примем!

Все дружно потянулись к кружкам. После выпитой водки кто стал запивать водой, кто нюхать хлеб, а иные просто рукавом обтёрлись.

– А ну, Трифон, где твоя балалайка? Сотвори-ка на струнах, пройдись по ним, – обратился Угрюмов к рабочему, сидевшему далее всех, молчавшему и только слушавшему, о чём все говорят.

Один из рабочих лихо снял балалайку с гвоздя, на