Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Черных подошёл к столу, достал из кожаного портфеля несколько купюр и положил их на диван.

– На, возьми, обещал, это твои деньги.

Маришка, словно очумевшая, в глубоком душевном упадке поправила на себе одежду, молча одной рукой подняла с полу тряпку, другой ведро, и так словно в полудреме вышла из кабинета. Не о деньгах думала в этот момент Маришка, что так и остались на диване. Уж весьма грудь сдавливали горькая обида, унижение и бессилие от нахлынувшего несчастья. А когда вышла на улицу, осенняя, но уже почти зимняя прохлада охватила её лицо, она вдохнула в себя свежий воздух, отчего вдруг словно встрепенулась, опомнилась, и тут вся внутренняя душевная горечь прорвалась, вырвалась наружу горькими слезами и рыданием.

Зима вошла в свои полные права. В Сибири она особенно сурова. Морозы стояли жестокие, порой с туманами. Горняки закутывались в свои истрёпанные телогрейки, глубже натягивали шапки-ушанки, на работы шли не особо-то о чём говорили, каждый думал скорее бы дойти до подземки и спуститься в её чрево. Там угрюмо и сыро, но нет пронизывающего холода. Тому, кто работал на поверхности, приходилось терпеть стужу, кратковременно лишь позволялось передохнуть, согреться в теплушке, хотя и греться не особо-то время выкроешь – едва посильная норма всякому в затылок дышала.

После работы возвращались усталыми, к тому же промокшая одежда на морозе становилась колом, стесняла движение, и шли горняки, одержимые одной лишь целью: быстрее добраться до казармы, снять с себя робу и облачиться в сухое бельё, ощутить тепло, поесть, согреть нутро горячим чаем. Хоть в казарме от влаги несло сыростью и смрадом, но это единственное место, где можно высушить одежду, вытянуться на нарах, дать волю расслабить натруженные мышцы, прогнать гнетущую тяжесть, да за ночь набраться сил, чтобы с утра следующего дня сызнова отдаться изнурительному труду. И так каждый день, из года в год.

Прииск Феодосиевский – самый большой и богатый по добыче золота на промыслах. А посему и бараков на прииске больше, нежели на других приисках.

В бригаду Угрюмова накануне Нового 1912 года влился ещё один рабочий – Григорий Черепахин. Как оказалось, он из политссыльных. Это бригаду не удивило. В последние годы политические всё чаще появлялись на промыслах, направляли их на разные прииски и всякие работы, натружено трудились, и получали такую же, как все зарплату, так же терпели местные порядки и унижения.

Несколько лет назад доставили Черепахина по этапу в здешние места. Начинал работать сначала в столярной мастерской, после перевели на подземные работы. Проживал Черепахин изначально в другом бараке, а как оказался на шахте, перешёл в иной, где ютились Угрюмов с Труновым, больше по причине, наверное, что работали сообща. Примечал Угрюмов частенько, как Черепахин уединялся с малознакомыми ему рабочими, они о чём-то оживлённо говорили, но стихали каждый раз, как только замечали недалече от себя приисковых служащих, либо кого из горного надзора. Только Подзаходникова, что из ссыльных, Фёдор и знал, не раз встречался, беседовал с ним о делах житейских. О других Угрюмов ничего и не ведал, а лишь догадывался: живут они и работают на разных приисках, кто на Феодосиевском, кто на Надеждинском или Успенском. Угрюмов понимал – это люди из круга Черепахина и Подзаходникова, такие же, как и они, политические ссыльные, коих объединяют общие дела.

– Гриша, вот ты, коль с политических будешь, стало быть, супротив царя пошёл? А раз власти тебя сослали, энто, что ж получается, прямо в открытую шёл? – спросил Трунов Черепахина в первый же день, когда впервые спустился он с ними в шахту.

– Ой, Силантий, это тема длинная, не всё так сразу и объяснить-то можно, – отвечал Черепахин.

– А ты расскажи, мы народ смекалистый, да и хочется понять, что там, на Большой земле делается.

– Да-да, расскажи, Григорий, как это большаки чуть было царский хребет не переломили? – поддакнул Угрюмов.

– Ну, во-первых, не большаки, а большевики. А коль пока наши ребятки забой подчищают, оно и можно пару слов сказать. С девятьсот пятого года я в большевиках за идею народовластия стою, а не царскую, вот и пошёл я супротив царского режима. Сами видите, что в государстве Российском с народом вытворяют, кругом бедность неуёмная и униженья, с голоду пухни, а всё одно оброк отдай и хозяину, и в казну государеву. А здесь, на промыслах, и подавно режим поистине несносный. Голова пухнет от дум всяческих.

– Это так, только успевай, разворачивайся, – вздохнул Силантий. – Крепко супостаты на ногах стоят, сильна им поддержка от верхов властных.

– Сильна, – подтвердил Черепахин. – Но и народ неслабый, силён наш народ, только враз надо силу народную поднять, чтоб смести буржуйское отродье в одночасье, и стереть алчную нечисть с земли русской, а жизнью управлять дать самому народу, вот тогда и будет порядок на земле нашенской.

– Да пытались, и не раз смять строй здешний, забастовки, стачки горняки сотворяли, то там, то тут поднимались. А что толку? Подминали власти каждый раз это дело, а зачинщиков не в милость пускали, – подметил Трунов.

– Вот то-то и оно, мужики, что кучками ничего не решишь, только всем миром можно переломить сатрапский хребет. Скажу вам, – тут Черепахин оглянулся в сторону штольни, и, убедившись, что никого из горного надзора не видать, продолжал: – Здесь много таких ссыльных, как я, мы все меж собою замыслы всяческие обсуждаем с товарищами. Думаем, как поступить на промыслах, жизнь-то мы видим тут несладкая, и даже не та, что на фабриках и заводах, куда хуже. Народ молча стонет, а сделать ничего не может. Правильно говорят горняки: вроде и не тюрьма, а каторга несусветная, хотя и вольная. Ладно, нас сослали, а народ-то, да и вы приехали-то по своей воле, по вербовке промыслов. Вот и гнёте спины на хозяев, а они от прибылей и от жиру бесятся.

– Ты, Черепахин, вона какую школу прошёл, при прольтариате сказываешь. Вот и думай со своими сотоварищами, как тут поступить. Грамотно поступить, не абы как, а народ здесь понятливый, им только всё правильно растолковать надобно, и пойдут все за вами, не сумневайся, – разгорячённо высказался Трунов, он тут вспомнил про нанесённую семье обиду. – Я первый с тобой рядом стану, коль всё как надо решать придётся. У меня давно уж кулаки на энто буржуйское господство чешутся.

– А вот горячка здесь не помощник, тут с кондачка дела не решить. Мы сейчас присматриваемся, оцениваем,