Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Вернулся Иван на радостях.

– Мужики, вы не поверите!

– Чего там, валяй, отчего так душа на распашку, – перестав кайлить, от всех ответил Угрюмов.

– Самородочек-то ажно на шестьдесят пять золотников и тридцать две доли потянул!

– И какую ж тебе смотритель цену указал? – поинтересовался Силантий.

– Сначала назвал двести двадцать восемь рублей и пятьдесят копеек, потом тут же говорит: это не совсем чистое золото, да и штраф за мной уже значится, а посему в книжку сказал мне, впишет сто девяносто два рубля.

– Вот же негодяй, какой этот Киржанович, и тут дурит безбожно, мол, не чистое золото! Да и задурил-то как бессовестно. Вот это золотьё, оно что ни на есть самородное. Сказывали люди умные: примесей лишних в этих самородках совсем мало, окромя золота есть в нём только серебро попутное, и цена властями установлена уже с таким учётом. Безбожник этот Киржанович, затёр он мозги тебе, Иван! – зашумел Угрюмов и тут же сбавил пыл: – А возмутишься – правды не добьёшься.

– Это ещё не всё, Иван, попробуй, получи эти целковые, – встрял Трунов.

– Почто так говорите, Силантий Петрович? – насторожился Иван.

– А то и гутарю, трудно получить их будет, не больно-то с радостью верха наши наличными из кассы деньги достают. Либо талоны на продукты, иль на вещи выдадут, либо штрафами обложат, будь они неладны, вот глядишь малую, можа, часть и получишь деньжонками.

– Да на кой мне талоны, что надо, я и сам куплю, мне скопить потребно, а штрафам, откуда им взяться, коль я боле и не собираюсь с ними ругаться.

– Э-э, парень, и спрашивать не будут, скажут: бери талоны и всё тут. А на штрафы они найдут к чему придраться, так что широко не держи карман.

Настроение Ивана упало: «Это что ж получается? Я нашёл самородок, не скрыл, властями придумано, сколь за золотник денег платить, а они ещё и мудрят. Трунов говорит: попробуй, получи. Да как же так? Где ж тут справедливость-то?..»

– Не впадай в уныние, может, Господь поможет и даст всё по-другому, может, и сладится выдача всей суммы деньгами, чего раньше времени радости лишаешься, – подбодрил парня Угрюмов. – А ты, Силантий, тоже мне, что ж на парня грусть напускаешь, да и я хорош.

– Просто вразумил, как в жизни нашей всё происходит. Что, много я, иль ты получили с самородков подъёмных? Заработок-то и тот норовят подкосить. Всё вычетами одолевают да к заборной книжке принуждают, почти весь заработок наш в лавке и списывают, а живыми деньгами не больно-то балуют. А какие гроши получишь, так опять-таки от скудной жизни несёшь их в лавку, и нет их. Товар берёшь, а зубами поскрипываешь, так и охота упиться водкой и забыть про всё, но на детей глядючи только и останавливаешься от греха энтого, – в сердцах высказался Силантий.

– Ладно, хватит о грустном бытие, всё одно мы своими разговорами горю своему не поможем. Давайте-ка подчищаем забой, скоро уж смене конец. Киржанович придраться может, что не всё по норме исполнили, вот тогда и держи карман ещё шире, – сказал Угрюмов и принялся подчищать подошву забоя.

Остальные наедине со своими мыслями тоже принялись усердно, но без особого энтузиазма за нелёгкую работу.

Как обычно поздно вернулись с работы Угрюмов и Трунов в свою казарму.

Фёдор Кузьмич вошёл в барак, снял с себя мокрую одежду, сапоги, портянки, повесил всё это ближе к печи, у которой рабочие уж на жердях, а больше на гвоздях, вколоченных в стены, развесили свою робу, отчего испарения влаги и пота ползли по всему бараку. Тут же три женщины стирали бельё, и в казарме добавлялась влажность и запах мыла.

Угрюмов сполоснул лицо, шею и направился в семейный закуток, нырнул за занавеску, прилёг на нары, вытянулся всем телом, чтобы истребить в себе усталость.

В дальнем углу казармы стонал старый горняк. Умирал. На последних вздохах, наверное, жил человек. Федор, какой день слышал сопения, то тихие, то громкие, а больше стоны, порой переходившие в крик. От леденящих душу звуков многие рабочие просыпались, потуже натягивали на головы одеяла, тужурки и снова засыпали. «Скоро отмучается, видать, как же тяжко проживать с этими стонами, хоть слезьми реви…» – подумал Фёдор и отбросил мысли об умирающем человеке, а переключился на свои заботы.

– А где Денис-то? – спросил Угрюмов жену.

– Забежал давеча, кишки чаем всполоснул и побёг с детворой где-то шастать, – ответила Прасковья. – Сказала ему, чтоб перекусил чего-нибудь, так нет, говорит, дед Егор на конюшне хлебом угостил.

– Спасибо Егору, добродушный старик, дай Бог ему здоровья, хоть Дениске легче с ним при деле, конному ремеслу научится. А то, что с ребятнёй, так пусть бегает, пока ноги молодые, вырастет, там уж и не порезвится.

Прасковья сходила до общей плиты, налила в чашку мясной похлёбки, из чайника кружку чая и всё это принесла Фёдору. Хлеб Прасковья нарезала на дощечке, старалась не проронить ни крошки, а какие и оставались на дощечке, так в рот себе и складывала.

Угрюмов встал с нар и принялся за еду. Хоть и изрядно уставшим был, но еда сегодня почто-то не очень лезла в глотку.

– Алёнка наша засопела, – подавая краюху хлеба Фёдору, с тревогой в голосе промолвила Прасковья.

– Что с ней? – насторожился Угрюмов.

– Не знаю, то ли простыла, то ли ещё чего.

– Так ты травку какую напарь.

– Так даю ужо, водкой спинку чуток натёрла, дай Бог, чтоб помогло, дышать-то в бараке совсем нечем, а на улицу боюсь её выносить, как бы хуже не было. Полегчает, тогда и выйдем, свежим воздухом подышит.

Фёдор молча доедал похлёбку и то и дело поглядывал на ярус над нарами, прислушивался к дыханию дочурки.

Вспомнился Фёдору случай, как в соседнем бараке малышка у Хромовых померла. Ни с того ни с чего в жар бросало крошку. Фельдшера местные не помогли уберечь ребёнка, да и батюшку приглашали. По сей день и не знают Хромовы, отчего дитя их не стало. Фельдшер с дьяком местным поговаривали, мол, инфекция какая-то и чистого воздуха в бараке нет. А откуда ж в таких бараках ему взяться, если смрад стеной стоит. Тут и есть варят, тут и стирают, робу сушат, табаком смолят, народу тьма, гуртом спят, умирают и рожают.

«Господи ж ты Боже мой! Да как же тут без этих инфекций, коль грязи и сквозняков в казарме хватает. Одним словом – не казарма, а душегубка. Не дай бог, что с Алёнкой, упаси Господи