Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

– Здравствуй, Нюра. Вечером-то придёшь на посиделки? Или, может, погуляем вдвоём за околицей, пообщаться бы надо.

– И о чём же говорить будешь? – улыбнулась девушка, догадываясь о причине погулять наедине.

– А вот придёшь – и шепну, – Матвей ещё хотел что-то сказать, да тут верхом на коне лихо подъехал Кузьма Перевалов – сын того самого кулака Перевалова.

Словно не замечая Матвея, он, не поздоровавшись, громко и весело воскликнул:

– Нюрка, завтра жди сватов! Пирогов напеки, чтоб с чаем угощаться, а может, и ещё с чем покрепче!

Не знал Матвей, что Кузьма на девушку глаз положил, а посему такое заявление было для него, как внезапный и крупный град на голову.

Как же так, с Нюрой друг дружке тропу протаптывали, уж и понимали, о чём сказать хотели друг другу, а тут – на тебе! Досада и оторопь его одолели, смятение в душе возникло неимоверное. Да такое неимоверное, будто в животе что оборвалось.

– Кого сватать-то собрался? – опешила Нюра.

– До себя сватов жди!

У Нюры голос пропал – горло сдавило, а как отпустило, так она, стараясь бодриться, промолвила:

– А ты спросил меня, хотела б за тебя замуж?

– Ты мне нравишься, и родители меж собой уж всё решили. Не трусись, всё будет ладно, по-людски!

– Да нет, не по-людски так, и опоздал ты. У меня есть уже жених, – стыдно было говорить такое, но в эту минуту девушка поняла – уходит её счастье, уходит супротив её воли, родители сами решили её судьбу, даже не спросив, не обмолвившись с ней об этом. А Матвей услышит, так корить не станет – тут ведь какое выворачивается.

Матвей не выдержал наглого предложения Кузьмы и бросил:

– Нюра не вещь, чтоб ею распоряжаться против её воли! – душа негодовала, кипела, готов был наброситься с кулаками на Перевалова, еле сдерживался.

– О, никак это и есть жених? – скривился в язвительной улыбке Кузьма.

Перевалов знал про отношения меж Матвеем и Нюрой, но значения не придавал и относился к Матвею не как к сопернику – не того полёта птица – сирота и без дома. К тому опирался на родительскую хватку – в любом деле они могли всё решить, как желали, а тут невесту определить – это ж плёвое дело, если сыну дивчина по нраву и Ряхов пожелал сродниться.

– Могу обрадовать: да я! – еле сдерживая себя, кинул Матвей.

– Ну, уморил ты меня, Матвей. Голытьба ты драная, шалаша даже своего не имеешь, денег-то ни гроша за душой нет. Ковыляй отсюда, пока конём не потоптал.

Матвей не выдержал. Ухватив Кузьму за рукав, рывком стянул с коня и свалил наземь. Ударил раз несколько, ударил до крови. Кузьма орал:

– Ты чего, с ума сошёл?! Ты чего?! Прочь руки от меня, а не то!.. – И осёкся, получив крепкий удар в скулу.

Матвея понесло дальше. Ухватив Кузьму посередь туловища, поволок его к кадке с водой, что стояла почему-то подле ворот, а не во дворе хозяев, и с головой окунул Перевалова в эту бочку. Крика не стало слышно – Кузьма стал захлёбываться, сопротивлялся, махал руками и ногами, но цепкие руки Матвея держали его накрепко. Утопил бы, наверное, Матвей своего обидчика, если бы не Ряхов – отец Нюры.

На шум выбежал хозяин дома – Пётр Ильич. Распахнув калитку и завидев такую необычную картину, сообразил сразу, в чём дело. Со всего маху бросился к бочке и опрокинул её. Вода с шумом хлынула из кадки, а спасённый Кузьма, испуганный и мокрый, дышал тяжело, отплёвывался и отхаркивался.

– Ты чего это, поганец, вытворяешь?! На добрых людей кидаешься! Да тебя в петлю за это надо втаскивать! Ты посмотри на него!

Кузьма, чуть отдышавшись, вскипел:

– Да я тебя в тюрьме сгною! Через батеньку немедля все бумаги в суд оформим! Голодранец!.. – ещё какие-то недобрые слова хотел Перевалов потребить, но приступ удушья и наличие попавшей в нутро воды его остановили, он поперхнулся, закашлялся.

– И правильно! Бумаги в суд! И поделом ему! – поддакнул Ряхов и стал помогать подняться Кузьме. Матвею же бросил: – Цыть от моего двора, и чтоб близко никогда больше не видел!

– Ты, Нюрка, не больно-то глазей! Уведи коня во двор и сама – вон с улицы, в дом иди! – прорычал Ряхов и повёл Кузьму к калитке и в дом.

Нюра, прежде чем исполнить волю отца, глянула на Матвея и шепнула:

– Матвей, ну и потешно же ты Кузьму искупал, прямо, как курицу запарил. Ты не думай, не люб мне Кузьма, – а у самой слёзы на глаза наворачиваются.

– Я знаю, – слабо улыбнулся Матвей. – Знаю.

Матвей пошёл прочь – уже не с кем было говорить. Нюра увела коня во двор, а выйти на улицу боялась отца ослушаться. И всё же вышла и уединилась. Душа была встревожена, ныла и трепетала от обиды: «Это как же так батенька решил, не спросив меня, люб ли мне Перевалов? Этот мерзкий воображала, наглец, вот решил – и всё тут. Правильно Матвей сказал: я ж не вещь какая. Не приведи господь, если батенька от своих слов не отступится. А он не отступится, не тот человек, чтоб назад двигаться, тем паче с Переваловым уж договорённость имеется. Господи, ну за что ж супротив меня такая несправедливость навалилась? За что?..» Нюра расплакалась, и эти слёзы никто не видел – сидела одна в глубине двора и, всхлипывая, страдала.

Страдал и Матвей. Слезу не ронял, как Нюра, не по-мужски. В себе комок держал, а вытащить его из груди сил не хватало. Душу распирали злоба, обида и ненависть к Перевалову. А тут ещё и Ряхов заявил, мол, чтоб и близко около его двора не видел.

– Наперекор пойдёт, это факт… Не отдаст за меня Ряхов Нюру, не отдаст… – тяжесть ещё более грузная на сердце легла от рассуждений.

На деревне же народ только языками и тёрли, как Матвей Кузьму в кадке мочил. Обсуждали со смехом и прибаутками. Им смешно и в диковину, а Матвею беда. Переваловых же насмешки сельчан ещё больше раздражали, злили.

Несколько дней Матвей ходил сам не свой – душа негодовала, кипела, голову распирали обидные слова Перевалова и Ряхова, а главное, он не видел Нюру. Не от кого было узнать, как она там, что говорят её родители. Ни с кем не разговаривал, на вопросы не отвечал, даже с дядькой Иваном не общался, хотя