Рассказы старого пограничника - Николай Андреевич Михаевич

белорусскую землю, за нашу свободу и счастье, — продолжал Олесь. — Вот где наш папоротник расцветает. Пора браться за дело и нам. Нужно выступить против Неродзинской и Хамловича сообща и рабочим и мужикам, помочь Красной Армии как можно скорее продвинуться в глубь Полесья. Неродзинская руки вверх не поднимет. Она наверняка вызовет карательный отряд. Борьба наша нелегкая: это не цвет папоротника искать.

Олесь обвел взглядом товарищей, прислонился к дереву. Пелагея смотрела на него с волнением и любовью, и ей казалось, что силы этого неугомонного человека — от могучего дуба, и передаются они всем присутствующим.

Рассказал Олесь товарищам и о встрече в лесу с Неродзинской и Хамловичем, об их разговоре.

— А ну, обожди минутку, — остановил его Лукашевич, предостерегающе подняв руку. Все невольно прислушались. Где-то совсем близко хрустнул валежник. Через несколько секунд хруст повторился. Олесь нащупал в кармане наган.

— Это волки, — сказал Казимир.

Действительно шагах в двадцати между темными стволами деревьев мелькнули красноватые огоньки волчьих глаз.

— Они даже к лучшему, — пошутил Олесь. — Под такой охраной к нам не посмеет подступить самая услужливая панская ищейка.

Черные тени двух огромных волков с минуту стояли неподвижно, затем растворились в темноте. Слово взял Лукашевич.

— Вот в нашем кузнечном деле как бывает… Огонь есть, а пока горно не раздуешь, ничего не выкуешь. Так и тут. Огонь в каждом сердце теплится: и под блузой рабочего и под свиткой крестьянина. Но его нужно раздуть в полымя. Такая, я мыслю, у нас задача… Сначала забастовку, а потом и восстание поднять. Правда, маловато нас…

Привычным взмахом руки Лукашевич отмечал почти каждое свое слово. Всякий без труда определил бы, что имеет дело с кузнецом. Даже при лунном свете на ровном выпуклом лбу видна была въевшаяся в кожу угольная пыль, только глубокая морщинка пересекала лоб белой линией. Из-под густых бровей пристально смотрели широко раскрытые глаза.

— И оружия у нас еще мало, — продолжал Лукашевич. — Можно сказать, нету его. Нужно осмотреть все блиндажи и окопы в окрестностях, там наверняка кое-что найдется. Нужно также подумать…

— Думать нам уже некогда, — вдруг перебила его Пелагея. — Надо сорвать Неродзинской уборку хлеба, чтобы тем хлебом легионеры сыты не были…

Когда Пелагея говорила, она преображалась. На лице, густо покрытом коричневыми веснушками, появлялся румянец, а голос, всегда тихий, робкий, вдруг становился твердым, уверенным.

— Чем кормить легионеров, пусть панское зерно на корню осыпается! — повысила голос Пелагея. — Тогда и наши придут скорее.

Все одобрительно кивнули.

Луна медленно плыла над лесом. От дуба на землю ложилась густая, пересыпанная светлыми точками тень. На востоке, откуда все время доносился гул орудий, уже появились первые признаки рассвета: померкли звезды, начало светлеть небо. А Олесь и его товарищи все еще продолжали беседу — нужно было предусмотреть каждую мелочь.

Большевистская ячейка решила: в фольварке Неродзинской начать забастовку; добиться, чтобы бастующих поддержали батраки Христиновского фольварка и овзичские крестьяне; забастовку не прекращать до полной победы.

Расходились на рассвете. Лукашевич и его спутники поодиночке спустились к болоту, а Олесь и Пелагея пошли напрямик лесом.

Трава поблескивала росой. На небосклоне вспыхнуло зарево. В сосняке, как бы прощаясь с угасающей ночью, прокричал деркач и улетел в чащу.

Когда все стихло, к старому дубу подошел мужчина в брезентовом плаще. Еле сдерживая нетерпение, он подождал немного и, воровски оглядываясь, пошел по направлению к фольварку.

II

Сторож Евтихий, громко зевнув, направился к ржавому рельсу, подвешенному возле казармы, и изо всей силы ударил по нем старым шворнем. Тягучие звуки прорезали предутреннюю тишину, откликнулись в лесу заунывным эхом. Над огромным двором пролетела стайка вспугнутых воробьев. Возле панского дома залаяли собаки. Последовало еще несколько ударов, возвещавших батракам о наступлении нового трудового дня.

В казармах блеснули тусклые огоньки лучин и коптилок. На трехэтажных нарах, поднимая тучи пыли, закопошились люди. Заполнились узкие проходы помещений. Среди глухого говора взрослых послышались сонные детские голоса. Многие из ребят, протирая кулачками глаза, тоже начали собираться на работу. У колодца между казармой и конюшней рабочие бряцали ведрами, брызгали друг на друга водой, шумно освежали лица, стараясь превозмочь тяжелую усталость. Потом они потянулись с котелками к кухне за кандером, которым помещица кормила их ежедневно утром и вечером.

Когда сбор на работу был закончен, во дворе в сопровождении надсмотрщиков появился управитель фольварка Яблонский. Рабочие прозвали его хорьком, так как он напоминал мелкого хищника и повадками и острым лицом. Обходя шеренгу поденщиц, Яблонский, тыча пальцем каждой в грудь, отсчитал тридцать женщин.

— На уборку ржи, — бросил он. — Восемь баб пусть берут лошадей и запрягают в косилки, двадцать две — на вязку снопов. А вы, — он оглянулся через плечо, — на сенокос… Надсмотрщики, принимайте людей!

Яблонский увидел Ирину — круглолицую, крепко сложенную девушку. Его давно пленили красивые черные глаза и словно выточенная фигура батрачки. Девушка избегала управителя и, когда он направился к ней, с презрением отвернулась.

Не любила Ирина этого человека. Но он уже несколько дней приставал к ней: то потреплет по щеке, то вдруг глянет волком, чтобы запутать. А вчера подарок прислал. Только Ирина вернула его обратно. Она знала, чем кончались приставания Яблонского к другим девчатам.

— Зря хорохоришься, — шепнул он, остановившись возле Ирины, — от меня ты все равно не уйдешь и не спрячешься…

На балкон, как всегда перед отправкой людей на работу, вышла пани Зося. Она была придирчива, и Яблонский боялся молодой помещицы, как черт ладана. Еще будучи девчонкой, она вмешивалась в жизнь фольварка и строго взыскивала с управителя за малейшее упущение по службе. Покойный брат пани Зоси, распутный холостяк, на редкость жестокий человек, боготворил сестру и еще при жизни узаконил ее наследницей фольварка, дав девице во всем полную волю. Он считал ее умной, напористой и поощрял все, что бы она ни делала, а в последние годы жизни передал ей все бразды правления фольварком. К этому времени Зося успела закончить в Варшаве гимназию, выйти замуж за одного разорившегося шляхтича, прогнать его и даже преуспеть в флирте с самим Пилсудским. В восемнадцать лет Зося была уже полноправной хозяйкой фольварка и управляла им, стараясь подражать своему братцу и даже превзойти его.

Яблонский боялся молодой помещицы, но уважал ее за крутой нрав и умение видеть все в фольварке. Взглянув на белевшую в предрассветных сумерках фигуру хозяйки, управитель, угадывавший ее мысли на расстоянии, подошел к мастеровым, остановился возле Степана Лукашевича. Узкие, как у хорька, глаза его злорадно прищурились.

— Вам, пане Лукашевич, сегодня и отдохнуть не мешало бы, — процедил