Рассказы старого пограничника - Николай Андреевич Михаевич

— На том свете отдохнем, — ответил спокойно кузнец.

— А по-моему, и на этом свете отдохнуть небесполезно.

«Неужели кто-нибудь донес? Так некому, вроде. Разве сам он подкараулил?» — подумал озадаченный Лукашевич.

— Это кто же так печется о моем отдыхе? — спросил он.

— Здесь все делается с доброй воли ее ясновельможности, — насмешливо бросил управитель. — Пани Зося настолько благосклонно относится к вам, что еще до наряда позаботилась дать распоряжение конторе.

— Пусть будет так, — промолвил в раздумье Лукашевич. — Но боюсь я, пане управитель, что от моего отдыха ни вам, ни вашей хозяйке на душе спокойнее не станет.

Степан привычно, как всегда после работы, вытер о кожаный фартук руки и направился в казарму. Переступив порог, он невидящим взглядом обвел пустое помещение и опустился на свои нары.

Рядом раздался стон. Это метался в жару брат Степана Тодось. Еще совсем недавно он так же, как и его товарищи, каждое утро уходил на работу, к панской соломорезке. Трижды просил он управителя и однажды даже пани Зосю поставить над ножами оградительный щит, но те не захотели и слушать. И кончилось все это большой бедой: как ни берегся Тодось — вместе с соломой под ножи попали его руки, и вот теперь лежит он безрукий и никому больше не нужный.

— Ну как, брат, самочувствие? — спросил Степан, сдерживая волнение.

Бледное лицо Тодося перекосилось, он глухо простонал:

— Плохо, Степа. Если не выживу, не забывай мою Марфу и детей. Как-никак, у тебя в руках всегда верный кусок хлеба… А ты что, отдых сегодня выпросил?

Степан ответил не сразу.

— Уволили, — сказал он, наконец.

Больной резко дернулся, пытаясь встать, но лишь беспомощно застонал. В запавших его глазах застыл ужас.

— Уволили? Да как же это могло случиться?

Под окном кричали дети, они играли в войну. Прислушавшись, Тодось пошевелил пересохшими губами.

— Это мои… Что с ними теперь будет?

Степан не ответил, он в глубоком раздумье искал выход из создавшегося положения.

От ветра, вырывавшегося из-за песчаного, покрытого ельником холма, ржаная нива подернулась едва заметной рябью, потом заколыхалась широкими волнами.

Косари привычно взмахивали косами, мелкими шажками продвигались вперед, оставляя за собой аккуратно выложенные ряды свежескошенной ржи, пахнувшей хлебом и неуловимыми ароматами земли. Рубахи на спинах косарей уже давно стали мокрыми, а заданный на день участок почти не уменьшался.

Тимофей и Казимир работали рядом. Они тоже обливались потом, но их усталые лица были вдохновенны: оба думали о той великой ответственности, которую взяли на себя минувшей ночью.

В фольварке их звали близнецами, хотя Тимофея родила русская женщина, а Казимира — полька и они ничем не походили друг на друга. Тимофей был высокий, худощавый, хмурый. Казимир — среднего роста, коренастый, с нежным, красивым лицом. Тимофея узнавали по черным жестким волосам, добрым темным глазам. А у его друга волосы были мягкие, как лен, а глаза синие-синие. Тимофей медлительный в движениях, а Казимир не мог устоять на месте, даже когда его одолевала усталость.

Общее таилось лишь в их сердцах, в их думах, и близко знавшие их рабочие шутили, что «близнецам» на двоих одна душа досталась. В это нельзя было не поверить, особенно когда они заводили вдвоем «Калинушку» или слагали бойкие частушки на опостылевшие порядки в фольварке. «Близнецы» всегда держались друг друга, вместе ушли в солдаты, вместе вернулись с войны, спали на одной наре, ели из одной миски, вместе работали — действительно жили, словно их одна мать родила.

— Ну и участок же нам всучили, — вздохнул Казимир, вытирая лицо ладонью.

— Завтра, может быть, еще похлеще дадут, — ответил Тимофей, взглянув в синие глаза друга.

— Так ни о чем и не подумаешь, даже дыхнуть некогда, — пожаловался Казимир. — Я вот до сих пор никак не соображу, с чего же нам все-таки начинать. А, Тимофей?

— С людей, друже.

Заметив направившегося к ним надсмотрщика, «близнецы» взмахнули косами и, плавно покачиваясь, пошли вперед…

Среди мужчин, выбиваясь из сил, шла Ирина. Надсмотрщик поставил девушку не на вязку снопов, а на косьбу, да еще на таком участке, где рожь полегла.

Солнце жгло немилосердно. Людей томила жажда, а воды не привозили. Косари то и дело поглядывали на дорогу.

— Неужели панские холуи даже о воде не могут позаботиться? — произнес рыжеусый косарь, облизывая пересохшие губы.

— Это, Платон Ефимович, Неродзинскую не волнует, — ответил настигавший его Казимир. — У панов для нас закон простой: хоть подыхай, а работай. Ну, а выбился ты из сил — им что? Безработных хватит.

Мимо косарей с пустыми ведрами прошел сутулый, длинноногий водонос Катрич. Он гнусавил свою единственную песенку:

Сама садик я садила,

Сама буду поливать…

Хотя Катрич половину своей жизни обслуживал таких же обитателей казармы, как и он сам, а не любили этого человека рабочие. Они не знали его имени и вряд ли помнили его фамилию: звали его всегда мопсом: «мопс, принеси воды», «мопс подвел», «от мопса слышали».

— Ну, чего ты болтаешься здесь с пустыми ведрами? — обозлился Тимофей. — Сидел бы уж лучше где-нибудь в холодочке и не раздражал людей…

На дороге показался водовоз. Люди бросились ему навстречу, с шумом обступили бочку. Когда на дне осталась грязная жижа, водовоз обвел косарей грустным взглядом и сказал:

— Что с водой меня не вовремя послали, это полбеды, привезу еще. А вот про настоящую беду вы еще ничего не знаете.

— Что случилось?

— Степана Лукашевича уволили…

Наступило гнетущее молчание. Но оно было недолгим. Тишину нарушил Платон:

— Уж если пани Зосе Степан плохой работник, так о нас и говорить нечего. Всех выгонит!

Тимофей закурил. У стоявшей рядом с ним Ирины сверкнули глаза.

— Все по миру пойдем, если каждый только о себе будет думать! — сказала она. — Этого так пропустить нельзя. Нужно заставить Неродзинскую вернуть Степана на работу. И Олеся заодно.

— А как же ты ее заставишь? Не знаешь разве, какая она спесивая?

— Одна я не заставлю, а гуртом можно! А если вам, мужикам, пани так страшна, — мы к ней первые пойдем. Правильно я говорю, бабы?

— Правильно!

К столпившимся рабочим торопливо подошел надсмотрщик.

— Чего разгалделись? — прикрикнул он. — А ну, по местам!

Косари, жницы и вязальщицы разошлись, но мысль о Лукашевиче преследовала многих. Работая, они не переставали думать о Степане, волновались и за него и за свою судьбу: ведь каждого из них молодая своенравная помещица могла в любую минуту выгнать из фольварка.

В полдень стало известно, что вместо борща и каши, которые выдавались на обед с