Рассказы старого пограничника - Николай Андреевич Михаевич

надо с Олесем Каменюком встретиться, — сказал он. — Тогда уже и расскажу вам, что и как, потому что дорога каждая минута… Лукашевича тоже надо повидать.

— Олеся я сейчас позову, а Лукашевич в фольварке.

Пелагея ушла. Сергей Михайлович прошелся по узенькой клетушке. Он с нетерпением ожидал встречи с Каменюком.

«Кажется, неплохой большевик из него вышел», — подумал он.

Вспомнил солдатскую жизнь на Западном фронте, гнилой блиндаж, в котором вместе с Олесем провел немало беспокойных дней и бессонных ночей. Старый большевик, научившийся выдержке и хладнокровию на баррикадах и в подполье, он привязался к молчаливому горячему белорусу, оберегал его от бессмысленного риска в боях. Слишком уж безрассудно дрался Каменюк!

Когда в газетах писали о героизме Кузьмы Крючкова, Сергей Михайлович улыбался и думал: «Крючков, выдумкой попахивает, а вот Каменюк — другое дело… Из этого может вырасти настоящий герой, народный герой…» И он стремился сохранить Олеся для общего дела.

Вспомнился тот вечер, когда впервые рассказал парню о партии, о ее великих задачах. Ничего тогда не ответил ему молодой солдат, но Сергей Михайлович вскоре почувствовал, что Олесь привязался к нему еще сильнее.

— Да, Олесь любит народ… А раз так, значит, будет служить ему до последнего вздоха, — прошептал руководитель уездного подполья.

В землянку неслышно вернулась Пелагея.

— Каменюк сейчас будет. Лукашевич — тоже. Он, оказывается, к Олесю посоветоваться пришел.

— Вот и отлично! — обрадовался Сергей Михайлович.

Несколько минут спустя пришли Каменюк и Лукашевич. Они сразу узнали руководителя уездного комитета.

Лукашевич рассказал о событиях в фольварке, о твердом решении не уступать Неродзинской. Каменюк сообщил, что большинство овзичан во всем намерено поддержать забастовщиков.

Сергей Михайлович не пропустил без внимания ни одного слова. Многое он заставил повторить, вникал во все подробности событий. Выслушав Лукашевича и Каменюка, он некоторое время сосредоточенно молчал.

— Ну, что ж… — наконец заговорил он. — Дела идут у вас неплохо. Партия наша, как вам известно, считает, что война пилсудчиков против Советов — это война и против трудящихся Польши, и держит курс на массовые выступления рабочих и крестьян в тылу.

За окном шелестела листьями липа. Луна, ярко светившая над селом, сначала потускнела, затем вовсе скрылась за проплывавшей тучей.

— Нужно любой ценой помешать Неродзинской и Хамловичу сорвать забастовку, — продолжал Сергей Михайлович. — Она должна быть превращена в вооруженное выступление. Нас поддержат соседние села, фольварки… Это будет серьезным ударом по силам контрреволюции вообще и хорошим вкладом в дело борьбы за освобождение Западной Белоруссии.

Сергей Михайлович дал совет, что делать партячейке, затем вытащил из сумы две брошюры и зачитанную до дыр газету «Правда».

— Это труды Ильича, оставляю их вам. Прочитаете, словно с самим Лениным посоветуетесь. А в газете опубликованы тезисы Центрального Комитета РКП(б) «Польский фронт и наши задачи».

Олесь проводил секретаря партийного комитета на опушку леса, прощаясь, спросил его:

— А может, остался бы хоть на пару деньков в Овзичах? Нам ведь твоя помощь очень нужна!

— Вы и сами справитесь, — ответил Сергей Михайлович. — По решению комитета я должен быть сегодня в Иванове. Постараюсь держать с вами постоянную связь. Явка будет в районе фронта.

Крепко пожав друг другу руки, Сергей Михайлович и Олесь расстались.

V

От полковника Поповича пани Зося вернулась с группой легионеров. Их было немного, но сержант — начальник группы — заверил молодую помещицу, что порядок в фольварке он наведет быстро, и сразу приступил к делу. Из казармы во двор он выволок несколько старух и выгнал за ворота.

— Вы у меня будете работать как миленькие! — кричал он на весь двор, потрясая револьвером. — Кто не пойдет — будет выброшен вон из фольварка. Такова воля ясновельможной!

Он подошел к Лукашевичу, успокаивавшему Марфу и детей покойного Тодося, и громко, чтобы слышали все, приказал:

— Ты должен немедленно снять пикеты. Понял?

— Понял, но не имею права. Снимать запрещено… А вообще отвязни, не до тебя мне сейчас, — махнул рукой Степан.

— То есть, как это — отвязни? И кем это запрещено? — петушился сержант. Лукашевич показал рукой на рабочих, молчаливо наблюдавших за сержантом. Вскоре, накричавшись до хрипоты, сержант ушел и, собрав легионеров, поехал снимать пикеты стачкома.

— Я им покажу! — слышался его визг за воротами.

Не зная, что делается в казармах, Зося торжествовала победу. Широко распахнув окна кабинета, выходившие во двор, она весело болтала со старостой, примчавшимся на радостях к помещице.

— Посмотрим, как они теперь запляшут, — кивнула небрежно в сторону двора Неродзинская.

— Да, теперь-то им ничего не остается делать, как только идти с повинной, — ответил Хамлович.

Но и помещица и староста вскоре к своему великому огорчению убедились, что в фольварке никаких изменений не произошло. Как только легионеры выехали за ворота, рабочие заполнили двор. Они громко разговаривали, провозглашали лозунги, пели частушки, на ходу составленные Тимофеем и Казимиром.

Чей-то озорной голос отчетливо выговаривал:

Ой яблочко, наливается,

Спело жито лютой Зоси осыпается…

Зося сердито захлопнула окно:

— С этими негодяями нужно говорить на ином языке: шомполами да нагайками. Зря всех легионеров отпустила со двора.

— А все-таки для такого дела маловато войска прислали, — заметил староста. — Если реально обозлить забастовщиков, то могут и в его присутствии беду сотворить.

Неродзинская, постукивая по столу длинными тонкими пальцами, сказала в раздумье:

— Конечно, легионеров мало, но до прибытия карательного отряда можно обойтись. Тогда их карта будет бита наверняка.

— Я тоже убеждаюсь, что это неукоснительно нужно сделать, — согласился Хамлович. — Правда, мужики сейчас свое хотят жать… да и Олесь может немало навредить. Тут что-то интеллектуальное нужно придумать…

В другое время пани Зося потешилась бы словоблудием старосты, а сейчас сказала, нахмурившись:

— Мужикам можно пообещать сена, и они пойдут… Сена у них всегда не хватает.

У парадного послышались голоса. В кабинет вошел Фирс.

— Лукашевич, ваша ясновельможность… И с ним еще какой-то рабочий, — доложил он.

— Лукашевич?! — схватилась пани Зося. — Это что еще такое?

— Заявляют, что на переговоры к вашей ясновельможности.

Помещица вопросительно посмотрела на старосту. Но Хамлович молчал: он был поражен неожиданным появлением Лукашевича так же, как и его собеседница.

Допуская, что забастовщики пришли с повинной, Неродзинская решила принять делегацию стачкома. В кабинет вошли Лукашевич и Казимир. Помещица сидела в кресле и перелистывала книгу, сказок Андерсена, делая вид, будто не заметила вошедших. Это стоило ей больших усилий, она еле сдерживала свое негодование.

Лукашевич подошел к столу.

— Мы к вам, — сказал он негромко.

Неродзинская отложила книгу в сторону, спросила небрежно:

— Что вам угодно? Кто вас прислал?

— Мы с требованием от рабочих, — сказал Лукашевич, кладя перед ней