Рассказы старого пограничника - Николай Андреевич Михаевич

Лицо молодой помещицы передернулось, налилось злобой. Она резко встала, смяла бумажку в кулаке, бросила на пол.

— Это вы зря, — сказал Лукашевич спокойно. — Мне, конечно, больше пристало подкову или шворень отковать, чем бумаги панам писать, но ничего не поделаешь, приходится, коли народ поручает.

Он поднял смятый листок, расправил его и снова положил на стол перед помещицей. На нем отчетливо вырисовывались слова, старательно выведенные печатными буквами:

«Улучшить питание, добавить четверть фунта хлеба в день. Повысить заработную плату, ввести восьмичасовой рабочий день, а в случае удлинения его — оплачивать переработанное время в двойном размере. Восстановить на работе Олеся Каменюка и Степана Лукашевича, выгнать из экономии Яблонского. Хозяйка должна отказаться от штрафов, прекратить произвол, оплатить рабочим прогулы за время забастовки».

Неродзинская скользнула взглядом по бумажке, разорвала ее на клочки, захлебнулась истерическим смехом.

— Требование! Ха-ха-ха-ха! И чье? Голодранцев! Как это прекрасно звучит, пане Лукашевич: мы требуем и еще раз требуем и лучшей пищи, и денег, и безделья, и каких-то прав, и еще чего-то! Ха-ха-ха!

Она шагнула к Лукашевичу:

— И вы надеетесь, пане отставной кузнец, что я на вас Яблонского променяю? Не дождетесь! Я вам дала угол, кормлю, пою, а вы? Неблагодарные! Чтобы и духу вашего в казарме не было! Сегодня же вон! И ты, бывший поляк, а нынешний негодяй, — обратилась она к Казимиру, — тоже убирайся с ними! Слышишь?

Казимир вздрогнул, посмотрел на товарища.

— Напрасно, пани, горячитесь, мы не из пугливых, — сказал хмурясь Лукашевич. — Подумайте лучше, сколько хлеба зря теряете! Смотрите, как бы не прогадали.

Неродзинская не слышала последних слов Степана. Не отдавая себе отчета, она в исступлении крикнула:

— Вон отсюда! Вон, говорю! Чтобы и дух ваш здесь не вонял!

Когда рабочие удалились, Хамлович сказал Неродзинской:

— Хорошо отчитали мерзотников… А вообще я посмею посоветовать вашей ясновельможности не давать покоя полковнику… Потому что без карательного отряда никак нельзя. Я берусь хоть завтра доставить пакет полковнику. А еще, ваша ясновельможность, я своей мужицкой головой соображаю так, — продолжал Хамлович, — нужно немедленно дать телеграмму вашему дружку. Уж он-то вам не откажет!

— Какому дружку?

Староста указал на портрет Пилсудского.

— Ему… маршалек ведь все может.

Неродзинская резко встала, зло взглянув на старосту.

— Ты, видимо, с ума спятил, — сказала она, еле сдерживая себя.

— А зачем мне, ясновельможная пани, пятить? — По обрюзгшему лицу Хамловича скользнула хитрая улыбка. — Все знают, что он обожает пани… На вашем месте любой давно бы воспользовался таким знакомством.

— Это невозможно.

— Почему? — искренне удивился староста.

— Он глава государства, ему сейчас не до меня… Да и перед полковником Поповичем будет неудобно. Скажет, обошла, обидела. Тебе, пожалуй, не понять наших отношений…

Хамлович вскоре уехал, пообещав пани Зосе уговорить мужиков помочь убрать ее рожь. Оставшись одна, молодая помещица подошла к портрету Юзефа Пилсудского и долго всматривалась в знакомые черты строгого лица, в глубокие стеклянные глаза маршалека, провела пальцем по пышным усам, черневшим на полотне. Вспомнилось первое знакомство в Варшаве, проведенные с ним ночи, недавняя встреча, когда глава государства навестил пани в ее собственном фольварке.

— Великий человек, а целовал, миловал, как обыкновенный смертный, — шептала Зося.

Она закрыла глаза. Холодное лицо высокопоставленного любовника быстро заслонили волны выспевших колосьев, звенящих на ветру. Перед глазами колыхалось огромное, брошенное всеми поле. Посреди него на высоком стебле ржи выделился тучный колос, зашевелился на ветру, раскрыл золотые чешуйки, а из них прямо под ноги катится зерно… Зерен становится все больше и больше, со всей нивы сыплются они наземь.

«Неужели пропадет урожай? — в ужасе подумала она. — А ведь это может случиться… что-то нужно предпринять. Юзефа, конечно, я беспокоить не стану, а полковнику Поповичу, как советует Хамлович, покоя не дам, пока не пришлет в фольварк карательный отряд».

Неродзинская села за стол, взяла ручку.

«Пану полковнику Поповичу, — написала она. — Горсточка легионеров навести порядок в фольварке не в состоянии. Еще раз прошу поторопиться с высылкой карательного отряда, иначе забастовка может перерасти в восстание»…

Вечером к пани Зосе с докладом явился сержантю. Он долго рассказывал о дневных похождениях легионеров и своих лично, врал и хвастался, рисуя дело так, будто все, что он творил, достойно похвалы.

Неродзинская не слушала сержанта, думала о своем. Вспомнились Лукашевич и Казимир, требование забастовщиков, слова «бывший поляк, а нынешний негодяй», — брошенные ею Казимиру.

«Вздрогнул, каналья, значит, задела за живое… «Бывший поляк»… Хорошо сказано!.. Надо будет сыграть на этом, видно, малый не совсем потерянный», — думала пани Зося.

И у нее появилась мысль — взорвать забастовку изнутри, обезглавить ее. «Олеся и Лукашевича арестовать, Казимиру вскружить голову, приручить. Отколоть поляков от остальных забастовщиков, внести разлад и брожение в их толпу. Кроме этого, свое дело сделают мужики. На сходку я сама съезжу…»

— Прикажете идти? — спросил сержант, поняв, что его присутствие может надоесть помещице.

— Сейчас уйдешь. Тебе предстоит сделать очень важное дело, — сказала Неродзинская. — Нужно арестовать Лукашевича, но арестовать без шума, подкараулить и схватить…

Когда сержант ушел, пани Зося задумалась над своим планом.

«План неплохой, только… — она поморщилась. — Казимир — парень симпатичный, но быдло остается быдлом… А в конце концов, я не полиняю от этого. Окручу его так, чтобы влюбился, а еще лучше, сделаю вид, будто сама влюблена, дам понять, что он может стать мужем богатейшей шляхтянки, и хлоп не устоит, а при его помощи отколоть поляков будет не так уж и трудно».

В тот же вечер Неродзинская вызвала Яблонского и поручила ему срочно составить список поляков, работающих в фольварке. Их оказалось около полусотни человек.

— Это же сила! — воскликнула пани. — Если ее умело использовать, то расстроить забастовку можно быстро.

…Зося не была красавицей, но она умела завлекать даже искушенных людей. У нее были хорошие карие глаза, которые придавали ее лицу немного, таинственное, мечтательное выражение, и это впечатление не могла испортить даже неприятная бородавка на правой щеке.

Пани загорелась своей мыслью и быстро вошла в роль. За Казимиром было установлено наблюдение. Зося узнавала о каждом его шаге. Как-то она «неожиданно» встретилась с батраком в лесу, где он собирал ягоды для больных детей забастовщиков. К удивлению Казимира пани не только не прогнала его из своих владений, но назвала такой поступок благородным и собственноручно собрала несколько горстей черники в кошелку Казимира.

Молодому батраку понравилось, что пани вела себя просто и по-женски пожалела ребят, хотя они были детьми забастовщиков. Получилось так, что он чувствовал себя с ней не стесненно — словно со старой знакомой. Смущали