Рассказы старого пограничника - Николай Андреевич Михаевич

— Кто же в такую жару кормит людей соленым? — возмутился Тимофей. — Нужно отказаться от этой дряни и идти обедать в фольварк!

Возле недовольных опять появился надсмотрщик. Он попытался запугать их, а когда это не помогло, попробовал договориться по-хорошему. Но косари побросали рыбу и потребовали вести их на обед в фольварк.

— А чем селедочка не понравилась? — притворно удивился Казимир. — Сама пани ест ее с удовольствием. А Яблонский с утра до вечера ел бы. Не верите? Давайте пригласим хозяйку и управителя откушать с нами.

— Вот-вот, я же и говорю: пойдем в усадьбу всем гуртом приглашать их, — воскликнул Тимофей.

К косарям присоединились жницы. Они окружили надсмотрщика, потрясая тухлой рыбой.

— Скотина и та не повезет без корму, — наседала на него Ирина. — Ну, чего зенки вылупил? Думаешь, испугалась тебя!

«Близнецы» переглянулись. Они были довольны, что история с гнилыми сельдями постепенно превращалась в организованный протест против произвола Неродзинской и ее приказчиков.

— Люди мы или кто?! — гудели голоса.

— Бросай работу!

— Пусть скажут, за что уволили Олеся и Степана!

Ирина первая бросила косу, пошла к дороге. За ней потянулись остальные.

Яблонский, объезжавший поля, заметил идущих в фольварк рабочих и галопом пустился им навстречу. Управитель был готов на скаку врезаться в толпу, бить и топтать каждого, пока не попросят пощады, но все его существо вдруг охватил животный страх.

«Сейчас эти хамы могут с любым сделать что угодно», — подумал он и, осадив коня, свернул с дороги.

Мимо Яблонского проходили бледные от усталости, молчаливые люди. Лица их были суровы. Яблонский увидел Ирину. Она шла с гордо поднятой головой.

К управителю робко подошел надсмотрщик.

— Что случилось?

— Отказались есть сельди.

— Забастовали?

— Слава Езусу, еще нет. Идут просить другой обед.

— Дурак! — прошипел Яблонский. — Так просить не ходят!

Повернув коня, он поскакал в фольварк. Кто-то заулюлюкал. Кто-то возбужденно бросил ему вслед:

— Хорек!

III

Запершись в кабинете, пани Зося писала послание полковнику Поповичу. Передав привет и пожелания счастливой жизни, Зося задумалась: хотелось написать обо всем ясно и кратко, но для нее это было всегда очень трудным занятием.

«Я знаю, что дела наши на фронте плачевные, живем мы все как на вулкане, — вывела еще одну строчку пани и, склонившись над бумагой, приступила к главному: — Сегодня один верный человек по моему заданию выследил банду местных большевиков. Они совещались ночью в лесу и рассуждали о забастовке и даже о восстании.

Среди злоумышленников были батраки Олесь Каменюк и Степан Лукашевич. Они-то и являются главными воротилами шайки. Остальных распознать не удалось. Узнал бы мой человек в эту ночь многое, но ему помешали волки, вынудившие беднягу отдалиться от места сборища указанных злоумышленников».

Неродзинская закурила и продолжала:

«Из этого вы можете судить, каково мне. Знать, что в твоем фольварке готовятся забастовка и восстание, и быть бессильной помешать им, — от этого хорошо себя не почувствуешь. Я, конечно, в состоянии хоть сегодня схватить Каменюка и Лукашевича, но это может вызвать неприятные осложнения. Для начала я уволила с работы Каменюка, а сегодня выгнала и Лукашевича. Это полумера, поэтому еще прошу Вас не откладывать присылку в фольварк охранного или карательного отряда».

В дверь кабинета постучали, затем просунулась седая голова лакея Фирса.

— К вашей ясновельможности по срочному делу просится управитель, — доложил он.

Неродзинская отодвинула письмо.

— Вечно несет его не вовремя… А впрочем — зови.

Лакей исчез. Помещица посмотрела благожелательно в его сторону, подумала: «Были бы мне все так преданы, как Фирс, и горя не знала бы». В кабинет вошел Яблонский. Он отвесил хозяйке глубокий поклон и рассказал о том, что видел в поле сам и слышал от надсмотрщика.

Неродзинская встала. Не отрывая глаз от хорькообразного лица своего управителя, она спросила:

— Лукашевича в поле не было?

— Не было, но я уверен, ясновельможная пани: это его работа, — поспешно ответил управитель.

— Следить за каждым его шагом, докладывать о каждом слове! — приказала Неродзинская.

— Будет исполнено в точности, ясновельможная…

Клубы пыли, встававшей над дорогой, быстро приближались к фольварку. Неродзинская вышла на веранду, за ней, стараясь ступать как можно тише, последовал Яблонский. Когда люди затопили широкий двор, наполнив воздух возгласами, пани побагровела от злобы. Не сводя с толпы глаз, она сказала:

— Надсмотрщика я накажу особо… Батракам на обед опять выдать сельдей, а за то, что самовольно бросили работу, оштрафовать!

Управитель не согласен был с такими неосмотрительными мерами, но льстивая улыбка не исчезала с его остренькой физиономии. Он разрешил себе спросить у хозяйки:

— Не позволит ли мне ваша ясновельможность высказать одну мысль?

Неродзинская нахмурилась:

— Ну?

— Сельди мы обязательно израсходуем. Но сегодня… не лучше ли накормить это быдло чем-то другим. Ведь рожь может осыпаться…

— Что?! — рассвирепела Неродзинская. — Унижаться перед всяким сбродом? Пшел вон!

Яблонский стремглав сбежал по ступенькам во двор, исчез за углом дома. Помещица плюнула ему вслед и вернулась в кабинет. Фирс получил приказ закрыть все двери и никого в дом не впускать.

Быстро дописав письмо Поповичу, Неродзинская положила его в стол и подошла к окну. Двор кишел, как муравейник. Были отчетливо слышны возбужденные выкрики. В толпе она заметила Казимира. По-видимому, тот что-то говорил рабочим, вокруг него все теснее сжималось живое кольцо.

— Снова с ними… Допляшешься ты у меня, смердюк! — процедила Неродзинская сквозь зубы.

Она знала молодого поляка и даже пыталась задобрить, прибрать к рукам, сделать из него своего агента. Месяца два тому назад пани поручила Яблонскому сблизиться с Казимиром как поляку с поляком, но сделать это было нелегко, — Казимир был неразлучен с Тимофеем. Управитель стал посылать их на работу в разные места, и однажды ему удалось поговорить с Казимиром, но безрезультатно. Попыталась поговорить с ним и сама Неродзинская: она дала батраку недвусмысленно понять, что намерена одарить его своими милостями и посоветовала изменить образ жизни.

На второй день после ее встречи с Казимиром сезонники, возвращаясь с поля, пели частушки, в которых высмеивалась хищная волчица, пытавшаяся задобрить ягненка, чтобы потом его съесть. Неродзинская поняла, что в частушках речь шла о ней, что все это сделал Казимир, и поклялась отомстить ему за неслыханную дерзость.

Вспомнив обо всем, помещица прошептала:

— Вслед за Лукашевичем волчий билет ожидает тебя, негодник, — и, сама не зная зачем, плотно закрыла дверь, собираясь запереть ее на ключ.

В это время кто-то запел частушки на мотив «Журавля»: