Рассказы старого пограничника - Николай Андреевич Михаевич

Из червивой из тарани

Смастерим мы бусы пани

И покажем всем катам,

Как косить свои жита!

Зося схватилась за голову, заметалась по кабинету.

— Какой ужас! Какой позор! Нужно непременно послать за легионерами к полковнику Поповичу!

В кабинет вбежал запыхавшийся Яблонский.

— Ваша ясновельможность, они хотят объявить забастовку, меня не слушаются… Позвольте накормить их чем угодно, только не сельдями. Иначе можно потерять весь урожай.

Неродзинская презрительно оглядела управителя с ног до головы и, немного подумав, сказала:

— Пожалуй, ты прав, толпу нужно унять. Другое дело, когда к нам приедут легионеры, я тогда сама первого попавшегося на сук вздерну.

Управитель, вернувшись во двор, протиснулся в гущу батраков и, с трудом добившись тишины, объявил:

— Ясновельможная пани — доброе у нее сердце! — приказала выдать вам простокваши. Так что кушайте — и с богом в поле!

Рабочие стояли молча, посматривая друг на друга.

— А какое было у нее сердце, когда увольняла Каменюка и Лукашевича? — спросил Тимофей. — Или у ясновельможных по два сердца? Одно лютое, а другое доброе…

В толпе засмеялись.

— Может, панове, обойдемся без праздных слов? — попытался Яблонский ввести разговор в мирную колею. — Зачем зря время терять? Всех косарей, жниц и вязальщиц милости прошу на кухню!

Но рабочим слишком хорошо был знаком норов «хорька». Никто не тронулся с места. Лишь Катрич шагнул, было, к кухне.

— А почему бы и не откушать простоквашки? Что здесь зазорного?

— То зазорно, что тебя пани простоквашей покормит, а другие волчий билет получат, как Олесь и Степан, — выкрикнула Ирина.

— При чем тут Олесь и Степан? — продолжал уговаривать батраков сладким голоском Яблонский. — Ну, выдали селедку, которая вам не понравилась… Так ведь эту нашу оплошность пани самолично исправляет…

— Так пусть тогда и другую исправит, — перебил его Платон. — Пусть вернет на работу уволенных!

— Об этом мне пани вести разговоры не поручала…

— Ну и убирайся отсюда, раз не поручала!

— Давай сюда Неродзинскую! Пусть заберет свой деликатес! А то еще высчитывать за него вздумает!

Над головой Яблонского пролетела рваная селедка, за ней еще и еще… Одна рыбина попала ему в лицо. Другая сбила шляпу. На шелковой рубашке появились ржавые пятна. Кое-как вырвавшись из толпы, неуклюже подпрыгивая, управитель что было силы побежал к помещичьему особняку и снова предстал перед Неродзинской.

— Распорядитесь заложить и подать к подъезду синий фаэтон, — приказала пани. — Я съезжу к полковнику Поповичу.

— Да вас и за ворота не выпустят! — воскликнул Яблонский.

— Пусть только посмеют! — взвизгнула Неродзинская, хотя и понимала, что вряд ли сумеет что-нибудь сделать, если они таки «посмеют».

Отъезда пани Зоси рабочие не заметили, они были слишком увлечены своим делом, слушали выступление Тимофея. Всегда тихий и задумчивый, он теперь весь пылал гневом.

— Жить так дальше мы не можем. На работу выйдем лишь после того, как будем твердо знать, что такое, как сегодня, больше не повторится, а Степан и Олесь снова приступят к работе.

Гул одобрения заглушил голос Тимофея.

— Правильно, бастовать!

— А «хорька» — на тачку!

— Пусть Степан и Олесь будут у нас главными!

Во дворе появился Лукашевич, его сразу засыпали вопросами.

— Говори, как быть! Что делать?

Степан окинул взглядом толпу. К нему обратились сотни глаз, потянулись сотни рук, и он понял, что люди видят в нем своего руководителя, готовы вручить ему свою судьбу.

— Правильно вы решили, товарищи, — бастовать! — заговорил он. — Не дадим по рукам Неродзинской и Яблонскому — с голоду подохнем! Но помните, помещица, хоть и молода, но не дура и бездействовать не будет.

Когда Лукашевич закончил речь, большинством голосов была объявлена забастовка. В стачечный комитет избрали Тимофея, Казимира, Ирину, Платона, председателем — Лукашевича. Комитету поручили разработать требования к Неродзинской, создать забастовочный фонд, выставить пикеты на полях и дорогах, связаться с крестьянами ближайших сел и рабочими Христиновского фольварка.

Из казармы выбежал сторож Евтихий.

— Братцы, умер Тодось! — крикнул он.

Забастовщики обнажили головы. Послышался плач женщины.

— Бедная Марфа! — вздохнул Евтихий. — Что с ней делается.

Степан низко опустил голову. Руки его сами собой сжались в кулаки.

Яблонский был зол до бешенства. Ни о чем не договорившись с забастовщиками, он вечером сильно напился.

«Как все нескладно получается, — думал управитель, сидя у себя за столом. — Но наплевать мне на это! Мне нужна Ирина, а остальное — к черту! Приручу сначала мать, а потом и ее, — тогда и забастовщиков к рукам приберу, и себе удовольствие…».

У окна дремал Катрич.

— Я вижу, ты опять про садик скоро запоешь? Благо вино есть…

Катрич поднял голову:

— Вы, никак, меня спрашивали? Что изволите?

— Сходи позови ко мне мать Ирины.

Катрич встал, подошел к столу, выпил стакан вина и молча ушел. Управитель долго тупо смотрел в стенку.

Вошла мать Ирины, поклонилась, взглянув на икону, висевшую в углу, перекрестилась. Яблонский усадил ее за стол, пододвинул тарелку вишен, свежий огурчик, налил в рюмку вина.

— Что вы, что вы, пан управитель! Нам бы кусок хлеба, и то достаточно, — засуетилась батрачка, не зная, что ей делать.

— Ты извини меня, Нестеровна, но я хотел поговорить насчет дочки, — сказал с достоинством Яблонский. — Я хоть и постарше ее, но влюблен. Как это говорится: «Любви все возрасты покорны…» Вот и я — не совсем молод, не совсем красив, но влюблен по уши. Я озолочу ее!

Мать Ирины была поражена услышанным. Она глядела на Яблонского, словно видела этого человека впервые.

— Ирину озолочу, а ты, Нестеровна, будешь жить, как у бога за пазухой.

Батрачка долго сидела в раздумье, потом выпила налитое вино и снова задумалась. Вспомнила Андрея — хорошего, но такого же нищего, как и сама.

«Что Андрей может дать Ирине? Только нужду. А этот? Хорек, но с лица воды не пить… У него Ирина будет жить, словно в раю, да и мне, может, на старость кусок хлеба найдется».

— Я хоть с виду и суров, но добрый, — угадывая мысли женщины, продолжал Яблонский. — Такую жизнь вам устрою, как в сказке!

— А не насмеетесь над девкой? Ведь она еще дите да и только.

— Уж я, Нестеровна, не подведу. А ты с Ириной поговори как мать. Сердце у нее, конечно, как у всех: привыкнет — полюбит.

— Дай бог.

Распрощался Яблонский с батрачкой за руку.

…В эту ночь Ирина много плакала, плакала так, чтобы никто не слышал из соседей по нарам. А утром сказала матери:

— К «хорьку» я не пойду! Мое счастье только с Андреем.

IV

В переполненной до отказа казарме царила необычная тишина.

Батраки в глубоком раздумье