Тени над «русским Чикаго» - Александр Григорьевич Домовец

Даниловым вечерами гуляли по набережной, как часто музицировали вместе, романсы пели. «А ещё он стихи любил, читал запоем», – поделился я, насторожившись. «Ещё как! – промурлыкала Капустина. – Во время прогулок декламировал мне наизусть и Бальмонта, и Гумилёва, и Северянина…» – «Он вообще добрый был, душевный, даром что из суровых уральских краёв, – продолжал я. – Родители и сейчас там живут, а он сначала в столицу перебрался, потом уж в Царицыне контракт подписал. Зарабатывал хорошо и стариков своих не забывал – деньги им переводил». – «Да, он мне рассказывал, конечно. Жаловался, бедный, что давно не видел отца с матерью, мол, как они там – уж больно далеко остались, не наездишься…»

Тут в гостиную вошла бабушка, а следом и Авдотья с самоваром. За чаем Прасковья Терентьевна рассказала, что сами они из Рязани, однако после скоропостижной кончины Наташиных родителей (тут взгляд больших голубых глаз опять затуманился) решили перебраться в Царицын. «Очень я, знаете ли, Волгу люблю, Виктор Петрович. Да тут и жизнь дешевле. Что рыба, что мясо, что овощи – всё по деньгам. Бакалея вот тоже…» Я пил чай с вареньем, угощался пастилой и машинально поддакивал, думая о своём.

На прощание Наталья Фёдоровна изящным жестом протянула руку. Я её поцеловал – без удовольствия.

– Пока вы в Царицыне, навещайте нас, – попросила женщина трогательно. – Будем вспоминать Андрея Евгеньевича и пить чай.

– Не премину, – заверил я, задумчиво глядя на белокурую фарфоровую красоту.

В гостинице меня ожидал верный сотоварищ. Чтобы не терять времени, Алексей развинтил свою фотокамеру и теперь пытался её собрать.

– Ну, как сходили, Виктор Петрович? – спросил он, с удовольствием откладывая технику.

– Замечательно сходил, – сказал я рассеянно. – Чай душистый, пастила вкусная…

Снял пиджак и повесил на спинку стула. Развязал галстук. Достал портсигар.

– А кроме чая с пастилой что ещё интересного? – продолжал допытываться любознательный сотоварищ.

– Да всё интересно, Алексей. Словно в театре побывал.

Я подробно рассказал о визите, с удовольствием наблюдая, как по ходу рассказа лицо Алексея вытягивается.

– Так, значит, связь у Данилова с Капустиной всё-таки была? – спросил он удивлённо и недоверчиво. – А как же…

– Не было у них ничего, – прервал я. – Маркин врёт, как сивый мерин, и эти врут.

Алексей опешил.

– А вы как определили, Виктор Петрович?

– Болтала она много, Алексей. Так-то, по видимости, всё гладко, всё правдоподобно… Однако же кое-что и невпопад. К примеру, упомянула, что они с Андреем любили музицировать. Я чуть не подпрыгнул. Это Данилов-то музицировал? Да он мне как-то сам сказал, что в детстве медведь на ухо наступил. Не пел он и не играл.

– Ну, может, ради любимой женщины? Просто слушал, голосом её восхищался?

– Допустим. Для вида я согласился – да, мол, человек он был тонкий, душевный, а ещё стихи любил. Представьте себе, она тут же вспомнила, что во время лирических прогулок по набережной Данилов читал ей Гумилёва, Бальмонта, Северянина… Исключено! Андрей был человек приземлённый, от поэтических эмпиреев далёкий. Назвать его романтиком ни с какой натяжкой нельзя.

– Придираетесь, Виктор Петрович! Я вот, когда с одной барышней встречался… м-да… так, поверите ли, стишок Надсона наизусть выучил. Сам-то в поэзии ни уха ни рыла, но надо же чем-то девушку удивить! Может, и Данилов так?

– Опять же допустим! Тогда я уж устроил прямую провокацию. – Понизив голос, я взглянул Алексею в глаза. – Упомянул, что Андрей был хороший сын. Родители у него на Урале живут, так он им деньги посылал, заботился.

– А в чём провокация?

– Родители его живут в Тамбовской губернии. У них собственное имение и, между прочим, не Андрей им, а они ему время от времени деньги посылали.

– А Капустина что?

– Чуть не заплакала. Да, говорит, бедный Андрей Евгеньевич переживал, что давно родителей не видел. Далеко, мол, живут, на Урал не наездишься. В общем, на провокацию поддалась.

Некоторое время Алексей осмысливал ситуацию и, судя по лицу, ни черта не осмыслил.

– Не постигаю, Виктор Петрович, – признался виновато. – Окончательно всё запуталось, все врут. Может, вы что-то понимаете? Поделитесь.

– Кое-какие мысли после этого визита появились, но излагать пока не готов, не готов. Надо их устаканить. Меня сейчас другое интересует. – Я положил руку на могучее надёжное плечо сотоварища. – Эти женщины передо мной целый спектакль разыграли. И надо признать, разыграли неплохо.

– Но ведь вы их раскусили!

– Только потому, что знал Андрея. Иначе мог бы и поверить – актрисы они хорошие. – Я невесело засмеялся. – Но ведь и они меня раскусили! Я, может, и друг Данилова. Но какие, к чёрту, письма с описанием белокурого ангела, если никакой связи не было? Стало быть, я им тоже врал. Они мне, я им. С обеих сторон игра, прямо театр на дому. – Резким жестом я сломал папиросу в пепельнице. – Но, если они актрисы, то кто режиссёр? И в чём цель постановки?

Алексей в затруднении взял футляр фотокамеры и взвесил на руке, словно хотел запустить в распахнутое по случаю жары окно.

– Этого мы не знаем, – сказал со вздохом. – Ни режиссёра, ни смысла постановки. Но вы не переживайте, Виктор Петрович. Не всё сразу. Кое-что про них вы сегодня всё же поняли.

– Это да. Боюсь, что они про меня тоже.

3

Один из великих сказал, что на каком-то этапе количество непременно переходит в качество. Надо только этого этапа дождаться. И я от души надеялся, что великий прав.

К чему это я? За несколько дней расследования накопилось немало фактов, противоречивших друг другу. И я пока не знал, как объяснить эти противоречия. Кое-какие туманные догадки на сей счёт в сознании брезжили – но именно что туманные. Зыбкие. Не поддающиеся чёткому формулированию. Однако была уверенность, что, лишь объяснив эти противоречия, мы раскроем убийство Данилова. И, может быть, не только… Оставалось копить факты в надежде, что их совокупность даст наконец ясную картину.

Изложив эту теорию Подшибякину и Соколову («Ну, предположим», – осторожно согласился полицмейстер), я обратился к ним с новым предложением. Полицейские переглянулись.

– Сдаётся мне, Виктор Петрович, скоро всё городское управление будет работать на вас, – высказался Подшибякин, высоко задрав бровь.

Он не упрекал, он констатировал. Впрочем, к такой реакции я был готов.

– Дело у нас общее, Николай Трофимович, – сказал решительно. – Вроде бы раскрытие убийства на городской территории в обязанности управления входит? Впрочем, если моих полномочий недостаточно, Монкевиц организует соответствующее указание из министерства внутренних дел. Времени вот только жаль.

– Да ладно вам, – буркнул Подшибякин. – Уж и поворчать нельзя. Что скажешь, Герман Валерьянович?

– Я с Виктором Петровичем согласен, – сказал