Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

— Это вообще что…

— Смотри. — Она закатала левый рукав и повернулась так, чтобы он увидел кожу на плече. — Вот это не даёт.

Он посмотрел. И так резко втянул воздух, что Элис моргнула и отвернулась.

На её коже ровными белыми буквами, образующими идеальный круг, была вытравлена постоянная пентаграмма.

Магия не действовала вечно. Очерчиваешь сферу действия, помещаешь внутрь предмет, а закончив заклинание, вынимаешь его обратно. Самые одарённые маги создавали чары, державшиеся часами, а в случае Неиссякаемых фляг — даже неделями, однако утративший заряд предмет неизменно приходилось возвращать в пентаграмму. К тому же пентаграммы писали мелом, а не чернилами; по самой своей природе долговечными они быть не могли. Им постоянно угрожали пылесосы, мётлы, порывы ветра, чих. В пентаграмме имел значение каждый штрих каждой буквы, и малейшая помарка сводила на нет весь труд, потраченный на начертание. Лучшие маги в конце каждого дня стирали свою работу, чтобы наутро не случилось несчастья. Мела уходило чудовищно много, но иначе было нельзя. Магия была мимолётна. На один вдох ты обманывал мир, а потом всё возвращалось на круги своя.

Профессор Граймс посвятил свою карьеру тому, чтобы опровергнуть это основополагающее правило магии. Он хотел, чтобы ложь не прекращалась. И на примере Элис доказал: пентаграмма, вытравленная на живой человеческой коже, может сохранять заряд всю жизнь. Или по меньшей мере год с лишним — пока они знали только это.

Питер долго смотрел на татуировку. Поднял руки и, дождавшись разрешающего кивка, принялся тыкать, нажимать, разминать пальцами её кожу. Наконец произнёс:

— Это не твой почерк.

— Нет. Угадай чей.

На лице у него мелькнуло непонятное выражение.

— Он тебя заставил?

— Я сама хотела, — сказала она, ощутив в груди горячий, яростный пульс. Да, всё верно, она знала, что это правда. — Я ему позволила.

ВОТ КАК ЭЛИС И ПРОФЕССОР Граймс провели то лето в Италии.

Начал он с животных. Сначала крысы и морские свинки, затем кошки и собаки, обритые до дрожащей голой кожи. В Европе правила опытов над животными были мягче; на улицах хватало бездомных. Элис часами удерживала кошек, пока он водил иглой татуировочной машинки по их выбритой коже. Избавляться от трупов тоже поручали ей; вскоре она знала наизусть расположение всех венецианских пунктов сбора мусора — spazzino.

Но беда опытов над животными состояла в том, что низшие существа мало что умели делать. Можно было заставить их бегать по кругу или проверять, как долго они вытерпят голод и боль, но в конечном счёте невозможно понять, насколько велик был эффект. Кому какое дело, помнит ли кошка, под какой чашкой спрятано лакомство? Нужно было что-то более выразительное. Такое, что по крайней мере умело бы говорить — могло бы рассказать, что именно впрыскивание живомёртвой энергии творит с телом. Не ощущается ли вовсе или сжигает изнутри.

Элис всегда знала, что рано или поздно сама ляжет под иглу. Профессор Граймс никогда не притворялся, будто будет иначе. С самого начала она добровольно дала полностью информированное согласие, а значит, по её мнению, всё было в порядке. Решение оставалось за ней. И она верила, что профессор Граймс проведёт процедуру правильно и безопасно.

Она держалась молодцом — и во время процедуры, и накануне вечером. Не показала, как ей страшно, как мучают сомнения. Она знала: его это только раздосадует. От страха Элис рыдала в одиночестве, запершись в гостиничном номере. О, как же ей не хотелось умирать. Не хотелось лишиться рассудка. Но об этом она молчала. Наутро была спокойной, безмятежной, послушной. Идеальной чистой табличкой.

Она снова и снова напоминала себе: мы уже целых две недели не убивали кошек.

Перед началом он предложил анестезию, но Элис отказалась даже от местного укола. Она понимала, как важно продолжать говорить и отвечать на вопросы во время всей процедуры. Нужно было оставаться в сознании, фиксировать каждую деталь. Чувствовать каждое погружение иглы в кожу, каждый ожог от живомёртвого мела.

Пока он работал, он был таким добрым, так её подбадривал. Всякий раз, когда она вздрагивала, он гладил её по плечу и негромко, успокаивающе приговаривал:

— Ты умница. Отлично справляешься. Посиди спокойно, дорогая. Вот так. Мы почти закончили. — Когда боль становилась невыносимой, он останавливался; разрешал сделать столько перерывов, сколько ей требовалось. А замкнув круг, когда Элис со стоном рухнула на колени и живомёртвая энергия хлынула по её телу, он опустился рядом, растирал ей спину круговыми движениями и придерживал волосы, пока её рвало кровью на пол.

Опыт увенчался огромным успехом.

Когда жар у Элис спал и она пришла в себя, профессор Граймс одну за другой показывал ей дощечки с надписями на незнакомых языках — каждую по три секунды, — а затем просил воспроизвести письмена на доске. Она скопировала всё без единой ошибки. Две недели спустя он велел повторить опыт, на сей раз не показывая дощечек, и Элис вновь переписала всё безупречно.

Всю неделю их не отпускал восторг открытий. Если у памяти Элис и существовали пределы, обнаружить их пока не удалось. За вечер она могла прочесть шесть книг и, если внимательно следила за каждой строкой, запомнить их целиком. Её разум превратился в энциклопедию, доступную по первому требованию. Она не научилась внезапно свободно читать по-французски или по-арабски, но, потратив достаточно времени, могла пролистать мысленные словари и составить вполне приличный перевод. Перед ней распахнулись целые миры. Она освоила кириллицу, венгерский, насталик. Выучила линейное письмо Б.

Конечно, было больно. Боль не прекращалась — лишь переселилась из руки в постоянно пульсирующие виски. Сознание словно истончилось, набитое тем, от чего она уже никогда не могла избавиться. До того дня Элис не понимала, насколько человеку необходимо забывать, чтобы нормально жить. Теперь она не могла выбросить из головы миллион неловких столкновений, случавшихся за любой день. Ошиблась, читая меню. Пролила вино. Уронила кошелёк и задержала из-за себя очередь на почте. Она и прежде была тревожным человеком, а теперь разум заставлял её до мучительных мелочей вновь переживать каждую ошибку, допущенную с каждым человеком, которого она когда-либо встречала.

Но выгоды совершенно очевидно перевешивали издержки: какой учёный не убил бы за такую безупречную память? Все вокруг как раз сходили с ума по вычислительным машинам, а Элис сама превратилась в одну из них. Приспособится — выбора у неё всё равно нет.

— Только никому об этом не рассказывай, — велел профессор Граймс. — Во всяком случае, ещё долго. Это очень важно, Элис. Времена теперь не военные. В Королевской академии все стали такими консерваторами; узнай кто-нибудь — и