Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

она заставляет меня… бояться. Будто я смошенничала и так стала экспертом, а поскольку не потратила долгие часы на тяжкую зубрежку, то лишилась чего-то важного. У меня есть целый банк знаний, но я не умею в нём ориентироваться. И результат почему-то не так ценен без самого процесса. Если я не обливалась потом, это не считается.

— Ло, это безумие.

Она пожала плечами.

— Я аспирантка Граймса.

— Это бесспорно. — Он уставился на огонь и несколько раз беззвучно пошевелил губами, очевидно пересматривая то, что собирался сказать. Элис приготовилась к новому нравоучительному упреку. — Профессор Граймс… э-э, Граймс когда-нибудь просил тебя сделать что-то ещё, что казалось неправильным?

— Это моя единственная татуировка. Он никогда…

— Нет, я не об этом. Э-э… — Он принялся теребить обтрёпанные края рукавов. Элис припомнила, что он всегда так делал, когда нервничал. Но это означало, что Питер и правда нервничает. Дело не в ней, а в нём. — Не только незаконное. Что-то… не знаю. Такое, что казалось нечистоплотным.

Элис вспомнила венецианских мышей, их жалкие дергающиеся тела. Как они пищали и метались, когда она тянулась вытащить из клетки очередную. Словно в точности знали, что происходит на лабораторном столе, что с ними сделает этот мел. Она научилась так ловко ломать им позвоночник, даря самую быструю и лёгкую смерть, пока мел выжигал надпись на коже; перерезать спинной мозг, прежде чем они успеют в полной мере осознать боль. Если когда-то её и мучили этические сомнения, то к концу она перестала обращать на них внимание. В лаборатории привыкаешь почти ко всему. Да и потом, это были всего лишь мыши.

— Нет, — сказала она. — А что? Тебя просил?

Питер продолжал теребить рукав. Несколько нитей он уже выдернул. Элис как раз собиралась шлепнуть его по руке, чтобы прекратил, когда он наконец выговорил:

— Он велел мне достать человеческую толстую кишку.

— Что?

— Не у живого пациента, конечно. — В смятении он замахал руками. — У трупа. Одного из тех, на которых проводят занятия по анатомии.

— Так ещё делают?

— Конечно. Как, по-твоему, они учатся оперировать?

Элис казалось, что это куда хуже всего, что делала она сама. По крайней мере, она вредила лишь себе.

— Похоже, ты нарушил чьи-то права.

— У мёртвых нет прав.

— Ну, спорно… Но как… зачем… то есть какого чёрта, Питер?

— Не знаю. — Питер пожал плечами. — На общем фоне это казалось такой мелочью. Может, ты так же относилась к своей татуировке. Он… мы работали над одной штукой… из неё ничего не вышло, но какое-то время казалось, что шансы есть. Только… ну, сама знаешь, с органическими материалами мел взаимодействует иначе. Чтобы убедиться, нам был нужен человеческий орган.

— Ты украл толстую кишку. — Элис никак не могла это осознать. — Человеческую толстую кишку!

— Ну… три или четыре.

— Господи Иисусе, Мёрдок.

— Я же не мог сказать нет.

— Ты мог на него донести, — сказала она. — Это нарушение этических норм. Можно было обратиться к декану.

Повисло молчание. Они посмотрели друг на друга — и расхохотались.

— Было очень трудно? — спросила Элис.

— Вообще-то нет. Думал, будет, но я просто вошёл и… взял сколько нужно. Меня видели три человека, так что я им помахал, а они помахали в ответ.

— Похоже на правду.

— Знаю, это безумие, — сказал Питер. — Наверное, не стоило этого делать. Просто мне даже в голову не пришло отказать.

— Знаешь, раньше он заставлял меня перепечатывать все его конспекты к лекциям, — сказала Элис. — Он диктовал, я печатала. Чувствовала себя секретаршей. Мне тоже не приходило в голову отказать.

— О, это ерунда. Однажды он заставил меня за один день проверить шестьдесят экзаменационных работ студентов, потому что сам забыл это сделать.

— А меня однажды заставил собрать всю меловую пыль и взвесить её, чтобы подсчитать, сколько денег мы выбросили на ветер.

Питер хихикнул.

— Как-то раз он без предупреждения запустил мне в голову полностью заряженным конденсатором.

— Попал? — встревоженно спросила Элис.

— Только в руки. Я попытался поймать — не знал, что он заряжен. От удара током меня скрутило в судорогах на полу, а волосы несколько часов стояли дыбом. Я никогда не видел, чтобы он так смеялся.

— В мою голову он ничем не швырялся. — Элис не могла решить, что испытывает: превосходство или зависть.

— Да всего один раз, тем конденсатором, — сказал Питер. — А в остальном в основном, ну, словами.

— Точно. Ты для этого не годишься. На тебя зря тратят стипендию. Такое чувство, будто ты сам здесь учиться не хочешь.

— О да, это он любит. Как-то между делом сказал, что я ничего не стою, пока не выучу немецкий.

— И ты выучил?

— В тот же день купил разговорник и просидел над ним всю ночь. — Голос Питера сорвался, и Элис встревоженно глянула на него, но тут поняла: его душат не рыдания, а смех. — Наутро я поздоровался: «Wie geht’s», а он… а он посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Lebensmüde, — сказала Элис.

— Sitzfleisch, — сказал Питер.

Их снова разобрал истерический хохот.

— Боже. — Элис прижала ладони к лицу. Отняла — они были мокрыми. Она плакала от смеха. Такого с ней прежде не случалось; она не знала, что люди и правда плачут от смеха. — Услышь кто-нибудь наш разговор, нас действительно сдали бы декану.

— О, ещё бы! Неподобающие отношения между преподавателем и студентами. Злоупотребление властью. И всё такое.

— Ненавижу такие слова. Будто мы дети.

— Беспомощные жертвы.

— Не понимали, на что подписывались.

— С широко закрытыми глазами. — Питер покосился на неё. — Знаешь, я был у него на похоронах.

— Да ну? Серьёзно?

— Не на настоящих похоронах. Не с семьёй и всем таким. Только на университетской панихиде.

Элис вспомнила, как увидела приглашение, очень долго на него смотрела, а потом изорвала в мелкие клочки.

— Наверное, забыла прийти.

Ложь была очевидна: Элис ничего не забывала, но Питер не стал допытываться.

— Вот как. Я тебя там не видел.

— И как всё прошло?

— Так странно, — сказал Питер. — В надгробных речах рассказывали, каким добрым, великолепным и щедрым он был, — обычные слова, знаешь, ими можно описать кого угодно. Глава колледжа назвал его легендарным учителем. Хелен Мюррей встала и наговорила кучу банальностей о его великом уме. Знаешь, как он называл её за спиной?

— Женой, которую взяли на работу в придачу к мужу и которая притворяется учёным?

— Ну… и так тоже. А ещё — Тэтчер без задницы.

Элис фыркнула.

— В общем, — продолжил Питер, — я всё думал: только мы его знали. Всего целиком. Хорошее, плохое, уморительное — все противоречия. Настоящего его. Самим собой он бывал лишь в