Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

меня лишат аттестации. На этой кафедре у меня множество врагов. Любой из них воспользуется такими сведениями, чтобы меня уничтожить. Нельзя допустить даже слуха. Будь осмотрительна.

Вообще-то для неё это стало ударом, потому что в глубине души Элис надеялась похвастаться перед всем миром. В самых потаённых и нелепых фантазиях профессор Граймс возил её по конференциям, точно артистку варьете. Он был бы Граймсом Великим, а она — его Ослепительной Живой Пентаграммой.

Но речь шла о серьёзной магии, а она уже не маленькая девочка.

— Разумеется, — сказала Элис и натянула рукав на руку.

— Очень хорошо. — Он похлопал её по плечу. — Это будет наш маленький секрет.

Вернувшись из Венеции, он переключился на другие проекты. Проверять память Элис ему наскучило уже через неделю. Он убедился, что пентаграмма работает, и теперь мог заняться всеми этими мелкими формальностями — годами публиковать промежуточные доказательства, прежде чем получит возможность извлечь из результата хоть какую-то пользу. Элис отошла на второй план. Он перестал проверять состояние её татуировки; к началу семестра уже вовсе о ней не упоминал. Их маленький секрет. Элис оставалось довольствоваться одним лишь знанием: среди всех студентов профессор Граймс больше всего любит её. Доказательство было написано у неё на коже.

— БОЛЬНО БЫЛО? — СПРОСИЛ ПИТЕР.

— Совсем немного. Я справилась.

О жжении она ему не рассказала. Действие татуировки походило на перерождение вампиров в готических романах: обострившиеся чувства, мир, сияющий ослепительно ярко. Элис помнила, как очнулась под лавиной подробностей, которые врезались в её мозг навечно в то самое мгновение, когда она их заметила. Над ней нависало лицо профессора Граймса — нетерпеливое, встревоженное; голод в его острых тёмных глазах она уже никогда не забудет.

Не рассказала она и о потопе: жестоком шествии воспоминаний, беспрестанных случайных ассоциациях, чудовищном напряжении, с которым приходилось отделять важное от ненужного. Не рассказала, что её зрение превратилось в бешеную гонку сквозь бесконечные экраны, на каждом из которых одновременно шла своя передача. Не рассказала, что вынуждена изо всех сил сосредоточиваться на обычном помидоре, прежде чем мозг признает в нём помидор, а не яблоко, не мяч для вышибал, не окровавленное, бьющееся человеческое сердце. Не рассказала, как легко раствориться в этом потоке и как это случается всякий раз, стоит ослабить внимание. Не сказала ему: Мне приходится каждый час заново строить лестницу, чтобы помнить, кто я, где нахожусь и что делаю. Всё равно он ничем не мог помочь — мог лишь пожалеть, а потому смысла Элис не видела.

— Теперь понятно, почему ты никому не говорила. — Питер произносил слова очень медленно. Казалось, он мысленно перебирал выражения, осторожно подбирая эвфемизмы, чтобы её не обидеть. — Это… в таком объёме очень трудно упорядочить.

— На самом деле всё не так страшно, как звучит. — В голосе Элис появились защитные нотки. Она не собиралась преподносить случившееся как великую трагедию. Элис терпеть не могла, когда женщины на их кафедре жаловались, словно их сюда загнали силой. Ненавидела и нынешний взгляд Питера; от его жалости ей делалось не по себе. — То есть… он знал, что делает. Он всегда знает, что делает, иначе ни за что не стал бы рисковать. — Это она твердила себе в дни перед нанесением пентаграммы, стараясь не пускать в кошмары груду обритых кошачьих трупов, застывших в предсмертной гримасе. — Он был очень осторожен.

— А он говорил, что делает это скорее ради тебя, чем ради себя?

— Разумеется, нет. — Элис ненавидела и это: люди так часто считали студентов профессора Граймса безмозглыми сектантами, неспособными отличить добро от зла. — Я же сказала: я сама этого хотела.

Её запал, похоже, застал Питера врасплох: он примирительно поднял руки.

— Я просто спросил.

— Он меня не заставлял, — повторила она.

— Да, ты говорила… — Питер часто моргал. — Прости, я просто пытаюсь всё это осмыслить. Просто это кажется таким… то есть поверить не могу, что он поставил тебя в такое положение.

Господи боже, — подумала Элис. Только не это.

Как-то раз на конференции в Нью-Йорке молодая исследовательница из Принстона почти полчаса увлечённо обсуждала с Элис только что прослушанную секцию. Беседа ободряла и создавала чувство товарищества — ведь они были единственными двумя женщинами в аудитории, — пока Элис не упомянула, что работает в лаборатории профессора Граймса. Тут поведение собеседницы совершенно изменилось. Окинув Элис взглядом с головы до ног, она отшатнулась, прищурив глаза от жалости.

— Ох, бедняжка, — сказала она. — Значит, ты знаешь про… ну, сама знаешь.

Элис прекрасно знала: конференция у неё была не первая, и к тому времени она уже всего наслушалась. Граймс — зло, Граймс — ядовитый человек, бу-бу-бу. Какая-то упрямая, вечно спорящая часть её души и правда гордилась тем, что её связывают с таким одиозным научным руководителем. Все остальные были до смерти скучны. А профессор Граймс хотя бы обладал характером.

Элис изобразила самую бесцветную и невинную улыбку.

— Что ты имеешь в виду?

Исследовательница неловко рассмеялась.

— Ну ты же понимаешь, о чём я.

— Вообще-то нет. Мне следует что-то знать?

Та обвела взглядом зал, словно проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь.

— Э… то есть… прости, я просто думала, об этом все говорят. Если ты не… — Тут она начала спотыкаться о слова и Элис испытала яростное удовлетворение. — Прости. Мне не стоило ничего говорить. Глупость какая.

— Советую поменьше сплетничать о людях за их спиной, если сказать по существу нечего. — Элис казалось, будто она одержала риторическую победу, хотя на деле лишь пустила ко дну зарождавшуюся дружбу. Она знала: улетит домой — и больше никогда ничего не услышит от этой исследовательницы. Жаль, ведь женщинам в её области полагалось заключать союзы при каждой встрече. Но Элис было всё равно. Вероятно, радоваться сожжённому мосту было не самой правильной реакцией, однако в тот миг она воспринимала лишь одно: как приятно кровь приливает к голове. — Но всё же спасибо.

То же упрямое желание идти наперекор заставило её холодно сказать Питеру:

— Никто меня ни в какое положение не ставил.

— Ладно, ладно, верю. — Надо отдать Питеру должное: он сразу сменил тему. — Как думаешь, она делает тебя учёным получше? Пентаграмма, я имею в виду.

— Плюсы, конечно, есть. — Элис помедлила, не зная, как распутать клубок противоречий, в который превратилась её память; как объяснить, что держать в голове слишком много вовсе не обязательно полезно, что чаще это сбивает с толку, лишает ясности и пригибает под грузом событий, которых лучше бы никогда не случалось. — Я чувствую себя немного… менее смертной. Менее подверженной ошибкам. Почти всегда.

— Звучит неплохо.

— Но, пожалуй, сильнее всего