Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

лаборатории. Даже в худшие минуты. Даже когда раздражался, когда издевался над нами, и так далее. Для него имело значение только одно — найти истину. Он плакал и простирался ниц перед истиной. И нам довелось узнать эту его сторону. Я чувствую, что мне очень повезло.

— Боже. — Элис провела ладонями от лба к подбородку. — Какой же он был тиран.

— Но наш тиран.

— Ага.

— В смысле, мы из-за него в Аду.

— Ради него.

— Точно.

Они смотрели друг на друга с братской нежностью пехотинцев, которые проделали очень долгий путь и которых объединяла любовь к одному полководцу. Элис подумала: быть может, так чувствовали себя афиняне, когда брели домой после разграбления Трои, проведя десять лет вдали от жён и детей и совершив всё это лишь ради Агамемнона. Они не могли сказать, стоила ли битва такой цены и ради чего вообще велась. Но испытания — этот предельный опыт, которого никто в мире больше не мог понять, — наверняка должны были что-то значить. В самой способности выдерживать крайности была своего рода доблесть. Доказательство характера. Что-то в таком духе.

А может, они и были солдатами Граймса — пехотой вымирающего ордена. Во всяком случае, рядом с ним они ощущали себя именно так. Магия впала в немилость, любил повторять он, и это один из признаков упадка цивилизации. Он произносил эту тираду так часто, что они знали её наизусть. Когда-то люди были исполинами, но с каждым новым поколением мельчали. Аристотель изобрел логику, Евклид — геометрию, Кант — систематический разум. Все дальнейшие достижения мысли были ничтожны. Теперь никто не создавал целых систем; люди могли лишь возиться с наследием предшественников — если вообще были способны понять древних достаточно хорошо, чтобы хоть с чем-то повозиться. Их поколение было самым испорченным и глупым из всех. Поколение Граймса по крайней мере состояло из боевых магов: они семимильными шагами продвинули практическое применение дисциплины. А ровесники Элис и Питера препирались о философских тонкостях. Мастерили броские безделушки для производителей игрушек. Лучшие среди них искали место в Лас-Вегасе; худшие шли в консультанты. Сомнений нет: магия угасала. И это было лишь симптомом мира, где дети не читали, а сидели перед экраном, пуская слюни; где художники наугад разбрызгивали краску и считали себя равными Микеланджело. Их мир не принадлежал учёным мужам; ему недоставало внимания для долгого, серьёзного поиска; современникам были нужны только таблоиды, сплетни, развлечения. Крах цивилизации, надвигающийся апокалипсис: они забыли величие праотцов, погрязли в бессмысленных мелких спорах; выбраться невозможно, мыслить больше не умеет никто. К этой части тирады Граймс неизменно пьянел от вина, которое придавало его словам ещё больше силы; они слушали заворожённо, виновные по всем пунктам, отчаянно желая доказать, что он ошибается. Как им стать исполинами? Потребуются гений, говорил он, титанический труд, монашеская преданность делу, чтобы подняться над мусором одурманенного мира и ясно видеть поверх облаков. Сумеют ли они? Сумеют ли вернуть доблесть прошлого, сохранить веру?

Они обещали, что сумеют.

Суть была в том, что профессор Граймс истязал не кого попало. Он истязал их. Потому что они были достаточно сильны, чтобы выдержать. Потому что сохранили веру. Потому что были особенными, достойными затраченных усилий, и когда он завершит свою работу, результат окажется ослепительным.

Как ни странно, Элис радовало, что с Питером профессор Граймс вёл себя столь же безумно. От этого она чувствовала себя менее… неправильной. По крайней мере, было доказательство, что такое профессор Граймс творил не с ней одной. И не она одна считала, что согласие того стоит.

Именно поэтому было так трудно предугадать, в какой круг Ада приговорили профессора Граймса. При всех его преступлениях какая-то часть Элис оставалась глубоко убеждена: ничего плохого он не совершил. Делал лишь то, что шло ей на пользу, — то, что каждому ученику требуется от учителя.

— Тебе стоит поспать. — Питер достал из рюкзака толстую книгу в мягкой обложке и подвинулся, чтобы опереться спиной о стену. Подтянул колени, положил на них локти. — Я покараулю.

— Уверен?

— Конечно. Я взял Толкина, он составит мне компанию.

— Тогда дай мне два часа. Разбуди, и поменяемся. — Элис натянула одеяло на плечи и устроилась поудобнее. Она чувствовала себя удивительно лёгкой и опустошенной — не только от усталости, но и от облегчения. Словно с плеч сняли огромную тяжесть. Словно больше не нужно было скрываться.

Спасибо, — хотела она сказать Питеру. За то, что выслушал. Но веки отяжелели, и она успела лишь подумать эти слова, прежде чем провалилась во тьму.

— НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ БЕЗ ПЕРЕМЕН. — Питер растолкал её. — Не возражаешь, если теперь моя очередь?

— Давай, — зевнула она и улыбнулась, когда он укрылся одеялом настолько, насколько оно позволяло.

— Или ступни, или грудь, — сказал он. — Надо выбирать. Как думаешь, что важнее?

— Наверное, ступни. Мало ли кто подкрадётся и начнёт грызть тебя за пальцы.

— А ты меня не защитишь?

— У тебя такие длинные ноги. — Она улыбнулась. — Я не успею заметить, как они доберутся.

Элис достала собственную книгу — наконец пришёл черед Пруста, — а Питер свернулся на боку. Через несколько мгновений его дыхание стало глубже, рот приоткрылся, и он подобрал под себя конечности так, что Элис поневоле растрогалась. Питер весь состоял из углов. Длинные нескладные руки и ноги сплелись в нелепый, неуравновешенный клубок.

Во сне Питер выглядел очень забавно: брови сведены, уголки рта опущены, будто он с негодующим упорством цеплялся за сон. Ресницы у него были очень длинные. Элис всегда поражали его ресницы. Таких длинных она не видела ни у одного парня. Хотелось провести по их кончикам костяшкой пальца, ощутить прикосновение — по её представлению, мягкое, как крылья бабочки.

Что творилось у него в голове? В груди заныло — отголосок старой, манящей, так и не решённой задачи. Элис никогда не могла его разгадать. Элис понимала, что не стоит обманываться, будто нынешним вечером между ними произошёл великий прорыв и теперь они лучшие друзья. Питер умел создать такое ощущение: будто во всём мире лишь он понимает тебя, а ты — его. Будто вы существуете в собственной плоскости. А наутро он вёл себя как совершенно чужой человек. Словно вы вообще никогда не разговаривали. Элис уже не раз бросало из одной крайности в другую. Теперь она не позволяла себя обмануть.

И всё же в тот миг она ощущала невероятную близость с ним — если не из-за раскрытых тайн, то хотя бы потому, что так, честно и беззащитно, не говорила с Питером уже очень давно.

Жаркая краска залила