Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

— Привет, — сказала Элис. — Мы с тобой дети одного научрука.

— Правда? — Питер с жаром пожал ей руку. — Я не знал, что он взял ещё кого-то.

Она решила не считать это оскорблением.

— Ну да. Вот она я.

— Полагаю, мы будем много работать вместе. Кстати, я занимаюсь логикой.

— А я лингвистикой и игрой слов. И ещё, э-э, немного архивами.

— Мастер слова!

Щёки у Элис пылали; она гадала, заметно ли это окружающим.

— Ну, знаешь, американцы хороши только в странных экспериментальных штуках.

— Обожаю, — сказал он. — Обожаю американцев. Такие нестандартные.

Осмелев, она рискнула:

— Слушай, может, как-нибудь выпьем? Обсудим наши проекты?

— Да! Завтра в «Пике»? Перед этим у меня встреча… значит, в пять?

Элис мысленно отметила, что надо выяснить, где и что такое «Пик».

— Я приду.

— Какой ты грубиян! — Белинда материализовалась у Питера под локтем. — Идём, Жан тоже логик, он давно хочет с тобой познакомиться…

Она утащила его. Питер оглянулся через плечо и просиял, глядя на Элис. И снова этот тревожный удар сердца. Ложка звякнула о стакан, и кто-то объявил, что пора идти внутрь и выпить с преподавателями перед основным приёмом. Элис крепко зажмурилась, тряхнула головой, прогоняя наваждение, а потом последовала за остальными.

КАК ВЫЯСНИЛОСЬ, «ПИК» означал трактир «Пикерел», расположенный сразу за мостом от колледжа Магдалины. На следующий день Элис пришла ровно в пять. Питера нигде не было, и она заняла столик у входа, чтобы он её не пропустил. Элис страшно стеснялась: всё поглядывала на своё отражение в зеркале над стойкой, заправляла волосы за уши и проверяла, нет ли на зубах следов помады. Обычно она почти не красила губы и теперь жалела, что накрасила, но стереть помаду было бы ещё хуже. Она не понимала, отчего так нервничает; ей не раз доводилось выпивать с однокурсниками. Возможно, потому что следующие шесть лет им предстояло тесно работать вместе и ей отчаянно хотелось начать с правильной ноты. Возможно, потому что всю ночь она не могла перестать думать о его кривой улыбке. (Внешность Питера была для неё великой загадкой. В лице не было ни симметрии, ни классической красоты — отчего же оно так завораживало? Требовалось дальнейшее исследование.)

Прошло пять минут, потом десять. Она всматривалась в окно: сперва с надеждой, принимая каждую новую фигуру на мосту за его тонкий силуэт, затем со всё более унизительным отчаянием. Чтобы хоть чем-то заняться, Элис заказала полпинты кембриджского светлого эля, а когда ей стало неловко занимать столик, слишком быстро выпила почти всё. За час нервы успели перейти от лёгкого гула к неистовству, а затем совершенно сдали. Питер так и не пришёл.

ЗА ПЕРВЫЙ СЕМЕСТР ЭЛИС ПОНЯЛА: Питер Мёрдок почти никогда не являлся туда и тогда, куда и когда полагалось. Он опаздывал почти на каждую лекцию, пропускал обязательные инструктажи, редко бывал в лаборатории, когда профессор Граймс ожидал увидеть их обоих. В его поведении не было ни закономерности, ни объяснения. Он мог неделями тебя игнорировать, а потом внезапно появиться с прекрасным, полностью готовым планом исследования. За послеобеденным чаем с воодушевлением договаривался поужинать — и через несколько часов не приходил.

В тот первый вечер она прождала с пяти до семи. Из одного только чувства вины за занятый столик заказала целый ужин — рыбу с картофелем — и лишь потом наконец встала. Вошла шумная компания студентов и заняла кабинку напротив, и Элис не могла даже получить удовольствие от еды, гадая, что они о ней думают: кто эта мрачная аспирантка, которую бросили одну за ужином? Стоило ей выйти, как небо разверзлось внезапным ливнем. Зонта она не захватила — ещё не привыкла к стране, где дождь налетает без предупреждения, — и домой вернулась мокрая и дрожащая.

Больше такой ошибки она не повторяла. С тех пор, если Питер опаздывал хотя бы на две минуты, Элис считала, что он не придёт вовсе. Обычно она была права.

В первый год она перебрала всевозможные теории. У Питера какое-то расстройство кратковременной памяти — но почему тогда провалы никогда не распространяются на учёбу? Питер ведёт двойную жизнь правительственного агента и путается в собственной лжи — но что это за жизнь и какой шпион из всех возможных прикрытий выберет роль аспиранта? У Питера какая-то зависимость. Эта версия пользовалась успехом у остальных на курсе — особенно у Белинды, которая стала тревожиться, будто Питер сидит на героине, — но доказательств попросту не было. Ни следов от уколов, ни носовых кровотечений, ни странных привычек или дурного запаха изо рта. Он выглядел очень худым — но он всегда был очень худым. Когда Питер всё-таки появлялся, он неизменно оставался сообразительным, собранным и внимательным. И таким милым.

Скорее всего, Питер просто был одновременно настолько гениальным, высокомерным и рассеянным — сочетание качеств, дозволенное лишь таким талантливым мужчинам, как он: мир прощал им сколько угодно проступков, пока они ослепляли своим блеском. Наверное, для Питера назначить встречу значило то же, что поддержать светскую беседу: это сглаживало неловкость и ни к чему не обязывало. Он не виноват. Он игнорировал их не нарочно. Нельзя винить тайфун за небрежно причинённые разрушения; нельзя корить солнце за то, что в его свете исчезают звёзды. Он просто не замечал последствий собственных поступков. Никто из них не стоил его внимания, и это ранило сильнее всего.

— Питер — милейший человек на свете, — заметила как-то Белинда, — который крепко удерживает тебя на расстоянии вытянутой руки.

И всё же Элис была профессионалом. Она не показывала своей обиды — да и на что было обижаться? Нельзя злиться на человека за то, что он не считает тебя ровней.

За два года их рабочие отношения достигли удобного дружеского равновесия. Когда Питер присутствовал, он был и полезен, и уморителен. С ним жизнь в лаборатории становилась очень лёгкой. Он без просьб брался за всю чёрную работу, содержал своё место в чистоте и снабжал всё образцово понятными этикетками. А ещё никогда не злословил за спиной других аспирантов, как делали многие на их кафедре, — возможно, потому что был блаженно уверен в своём месте на вершине. Порой Элис искренне наслаждалась его обществом: поздними часами в лаборатории, когда они оставались на кафедре вдвоём и казалось, будто весь мир уснул, кроме них.

Но здесь и таилась величайшая загадка. У Элис были эти воспоминания — они относились ко времени до татуировки, поэтому во всех подробностях рассмотреть их она не могла, однако знала: они существуют. Её