Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

Элис давно всё это подозревала. Она лишь не ожидала, что кто-нибудь изложит правду так прямо, и не была готова к тому, как больно окажется её услышать. Она всмотрелась в бесстрастное лицо профессора Граймса и задумалась, зачем он вообще привёл её сюда.

— Я говорю это не для того, чтобы тебя обескуражить, — сказал профессор Граймс. — Я говорю, потому что сам был на твоём месте. Нам с тобой не так повезло. Нам приходится пробиваться наверх. Ты хорошо работаешь, Ло. Но в том-то и дело: всего лишь хорошо. Мне нужно, чтобы ты стала выдающейся.

— Я могу стать выдающейся, — ответила Элис: казалось, ничего другого сказать она не могла.

— Умница. — Профессор Граймс кивнул на её нетронутую чашку. — Пей чай.

В следующие несколько лет он часто к этому возвращался. Любую неудачу Элис он напрямую сопоставлял с успехами Питера. Ты стала соавтором одной статьи. Мёрдок — трёх. Ты получила тысячу фунтов финансирования. Мёрдок получил вдвое больше. «Ты не можешь позволить себе те же ошибки, что и Мёрдок, — говорил он. — У тебя куда меньше права на промах». И Элис знала: он просто был хорошим научным руководителем, ведь хороший научный руководитель не даёт забыть о реальности твоего положения. Профессор Граймс выбился из ещё большей бедности, чем она; поздно пришёл в магию, первым в семье окончил университет, тоже когда-то не знал, какой вилкой пользоваться. Со своей точки зрения он, конечно же, вручал ей ключи от королевства.

И всё же каждый раз, когда он заводил об этом речь, внутри слегка покалывало. Будто она разочаровала его тем, что родилась не у тех родителей, не с тем лицом, без связей, без члена. Будто он тренировал её перед забегом, который, как они оба знали, она уже проиграла.

Возможно, поэтому Элис следила за Питером пристальнее, чем следовало. Всякий раз, когда они оказывались в одной комнате, её взгляд цеплялся за его тень. Она изучала его привычки, жесты, ритм речи. Размышляла, какие черты могла бы перенять. Его бестолковость ей бы с рук не сошла — никто не отнёсся бы к ней с таким снисхождением. И учиться, как он, или как он, по его словам, учился, Элис не могла: ей не удавалось охватывать одним взглядом плотные страницы текста. Но, возможно, стоило попытаться двигаться с такой же лёгкостью — или хотя бы улыбаться вдвое чаще.

Она развила в себе болезненную чувствительность ко всему, что касалось Питера. Точно знала перестук его шагов. Всегда понимала, когда он в здании: замечала потёртые ботинки, сломанный зонт, коричневое шерстяное пальто, неизменно висевшее на третьем крючке слева. Всегда слышала, когда говорили о нём; в самом деле забавно, как её уши настораживались при одном упоминании его имени. Она узнавала его смех с другого конца коридора. Узнала бы и с другого конца света.

Позднее ей предстояло пожалеть об этом — в тот год, когда всё пошло прахом, когда она разучилась забывать то, чего не должна была слышать.

В тот день она дремала в лаборатории. Она часто там дремала; никто не возражал, её просто обходили. Да и Элис умела исчезать, слившись со скамьёй. Она была худенькой и не храпела; не приглядишься — примешь за груду пальто. Элис только-только проснулась, когда дверь открылась и вошёл Питер, оживлённо болтая с незнакомцем.

Она могла подняться. Так было бы вежливо. Но давняя потребность наблюдать Мёрдока в любых обстоятельствах заставила её лежать неподвижно.

Элис попыталась разглядеть его собеседника. По одному голосу угадать было трудно, а обзор закрывал стол. Впоследствии она так и не узнала, кто это был. Оставалось лишь строить догадки, и от них становилось ещё хуже. Гость говорил с американским акцентом, но, судя по всему, прекрасно разбирался в кембриджской магической школе. Значит, приглашённый учёный. Приехал выступить с докладом или оказался проездом и решил повидаться с коллегами. Возможно, Принстон. Скорее всего, Гарвард.

— …не так уж плохо, — говорил Питер. — То есть срывы у него бывают, все знают, но надо просто научиться угадывать его настроение. В целом он обращается со мной неплохо. Ничего похожего на слухи.

— А что насчёт девушки? — спросил гость.

Элис навсегда запомнила, с какой лёгкостью слова сорвались с языка Питера. Одни слова произносят ради эффекта, выстраивают так, чтобы повлиять на собеседника. А есть другие — те, в которые по-настоящему веришь, всегда верил; они лишь ждут подходящего толчка, чтобы выплеснуться наружу.

— А, она, — сказал Питер. — Нет, я бы не сказал, что у неё с этим проблема.

— В каком смысле?

— Она как птичка, — сказал Мёрдок. — Прыгает туда, где насыпали зёрнышек. Клюёт прямо у него с ладони.

— Лезет к нему погреться, — добавил гость.

— Погреться, — протянул Питер с самой мерзкой интонацией, какую Элис от него слышала. Раздался хлопок кулака о ладонь — несомненно, кто-то изобразил непристойный жест. Оба рассмеялись.

Питер предложил посмотреть стеклянные подвесы в лаборатории Хелен Мюррей и гость согласился. Дверь за ними щёлкнула. Шаги стихли в коридоре.

Скорее всего, они и не запомнили этот разговор. Для них это не было жестокостью. Они ведь не решили: А теперь, поскольку мы женоненавистники, давайте высмеем девушку! Просто слова, текучие, как вода: услышал, посмеялся и пошёл дальше. Наверное. Питер тогда не пытался ей навредить. Ему просто и правда было всё равно.

Но мелкие впечатления расползались. Питеру никогда не приходилось об этом задумываться, а Элис приходилось: густой навар сплетен, на котором держалось распределение должностей и власти. В академическом мире слишком часто нужно было выбирать из неотличимых кандидатов, придираясь к мелочам, и в конце концов решение принимали по прихоти. Влиятельность научного руководителя. Обрывок слуха. Вслух Элис не могла изложить эту теорию — прозвучала бы безумно. Но теперь она была уверена: от того смеха в лаборатории можно провести прямую линию к тому, что стипендия Кука ей не досталась.

В июле Гарвард устраивал приём для соискателей стипендии Кука. Отборочная комиссия наверняка там была. Решения ещё не приняли. Подавали вино, а вслед за ним пошли сплетни. Мимолётные впечатления затвердели. Всё вполне правдоподобно. Она не сошла с ума.

Конечно, ей хотелось ошибаться. Месяц за месяцем она цеплялась за надежду, что ошиблась, что всё происходит лишь у неё в голове, что она всё выдумала. Неужели кто-то ещё жил вот так — под гнётом мельчайших деталей, которым приписывал чудовищные последствия? Неужели тревога ещё кого-то так же намертво