Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

На их курс приняли шестерых аспирантов, но в тот день за чаем во дворе позади кафедры собрались лишь пятеро. Прижимая к груди чашки с блюдцами, они осторожно знакомились. Белинда Уилкокс — настоящая английская роза, чьи золотисто-рыжие волосы и точеный нос вызывали у Элис отчаянную зависть; француз и итальянка, чьих имён она не расслышала в общем гуле; и Кэлвин Бейли, такой же, как Элис, американский эмигрант из Мичигана, столь же беспомощный перед всеми этими ложечками, блюдцами и щипцами, без которых, оказывается, чашку чая не приготовишь.

Светская беседа оставалась учтивой и бессмысленной. Элис была слишком занята тем, чтобы у неё не тряслись руки, и почти молчала. Здесь она чувствовала себя донельзя чужой: американские университеты, конечно, прекрасны, но в них не было истории, не было традиций, и перед её отъездом в Лондон научный руководитель из Корнелла действительно пригласил её на официальный ужин и научил пользоваться столовыми приборами. Непринуждённые блеск и лоск новых сокурсников заставляли её чувствовать себя вдвойне убогой. Даже европейцы, казалось, владели британским английским лучше неё; Элис едва поспевала за разговором. Она не знала, что такое трайпос, по-прежнему говорила «математика» в единственном числе, не понимала, что имеют в виду, когда упоминают Милл или Питерхаус. Утром она надела своё лучшее летнее платье — жёлтое, с оборками и кружевным воротничком, обычно придававшее ей уверенности, — но теперь, среди элегантных коллег, одетых в тёмное, казалась себе дешёвым кричащим нарциссом.

Элис постаралась подавить тревогу и сосредоточиться на Белинде, хотя вблизи та ослепляла так, что слова застревали в горле. Солнце то и дело играло на её ресницах совершенно нечестным образом: ну как ресницы могут быть одновременно такими тёмными и сияющими? Белинда рассказывала о студентке из Китая, которую курировала летом:

— Английский у неё был нормальный, и сама она очень милая, вежливая и всё такое, но, боже мой, она никогда не разговаривала. Только пищала своим заискивающим голосочком: Да, Белинда или У меня всё отлично, Белинда, — и меня это ужасно злило. То есть меня злило, что она такая неинтересная, потому что скука — качество, которое я считаю непростительным. А в середине лета она вдруг призналась, что её отец — один из богатейших людей Тайваня, настоящий миллионер на недвижимости, который не одобряет женщин в науке, и она сказала ему, что приехала на курс истории искусств, а сама тайком изучала магию! Можете представить?

Что-то в этой истории заставило Элис невзлюбить Белинду, хотя сразу объяснить причину она не могла — тем более что развязка вроде бы доказывала: Белинда не расистка, да и все вокруг так громко смеялись. Как бы там ни было, Белинда втянула в свою орбиту всеобщее внимание; сбежать в другой разговор было невозможно.

— Ты и бакалавриат здесь окончила? — сумела спросить Элис.

— О нет, я училась в Оксфорде. — Белинда прищурилась, глядя на неё. — А ты из… какого-то места в Штатах?

— Из школы гостиничного дела, — пошутила Элис и тут же пожалела. Здесь никто не понял отсылки; если честно, в Америке её тоже никто не понимал. — То есть… из Корнелла.

— Я слышала много хорошего об этой программе! Ты работала с Зоаром?

— Нет, несколько лет назад он стал почётным профессором. У его жёны случился инсульт, и он сидит дома, ухаживает за ней…

— Какой ужас. А я всё гадала, почему он вышел из того коллективного сборника. Как она себя чувствует?

— Говорят, теперь гораздо лучше. Они завели собаку, она помогает… э-э, справляться с депрессией…

— О, прекрасно! У моего научного руководителя когда-то был рак, и они завели кошку. Говорят, домашнее животное очень помогает…

Так они с Белиндой беседовали ещё некоторое время. Элис казалось, что она прекрасно справляется. Она узнавала все имена, которыми сыпала Белинда, упомянула достаточно нужных связей, чтобы та восприняла её всерьёз, и не умудрилась устроить беспорядок ни с чаем, ни с печеньем. Вот только взгляд Белинды постоянно уплывал в точку за плечом Элис — словно она искала того, кто спасёт её от этой беседы. В третий раз Элис сникла.

— Прости, — сказала Белинда. — Не хочу показаться грубой, просто думаю, куда запропастился Питер.

— Кто такой Питер?

— Шестой, — ответила Белинда. — С нашего курса. Мы вместе учились в бакалавриате.

— Вы о Питере Мёрдоке? — вмешался француз. Феликс? Филип? — О том самом оксфордском вундеркинде?

— Я слышала, за последние годы Джейкоб Граймс согласился руководить только им, — сказала итальянка, которую, по мнению Элис, звали то ли Паоло, то ли Лоренцо.

— Именно, — с гордостью подтвердила Белинда.

— Я работаю с Джейкобом Граймсом, — сказала Элис, но её никто не услышал. Разговор перешёл к репутации профессора Граймса, репутации Питера и рассказу о том, как на вступительном собеседовании Питер будто бы впечатлил профессора Граймса, на месте изобретя новую пентаграмму — вариацию на тему парадокса лжеца. Знали ли они, что Питер Мёрдок стал самым молодым автором, когда-либо публиковавшимся в «Аркане»? Знали ли, что после выхода его статьи в «Аркане» Гарвард прислал Питеру Мёрдоку предложение о работе, а он вежливо ответил, что сначала должен сдать экзамены A-level?

— Его родители тоже учёные? — спросил француз. — Наверняка.

— Кажется, мать занимается биологией, — сказала итальянка. — А отец… математикой, верно?

— Хотел бы я, чтобы мои родители были учёными, — сказал француз.

— Это чудовищное преимущество, — заметила итальянка. — Маг из пробирки.

— Вот ты где! — крикнула Белинда долговязому юноше у садовой калитки, который то ли забыл надеть положенную чёрную мантию, то ли решил обойтись без неё. — Опоздал, как всегда. Знакомьтесь, Питер Мёрдок.

У знаменитого Питера Мёрдока были слишком длинные руки, слишком длинные ноги и буйное гнездо светло-каштановых волос, под которым помещались огромные очки в тонкой металлической оправе. Стекла были очень толстыми, поэтому карие глаза казались на лице совиными и громадными. Когда он улыбался, всё лицо распахивалось, обнажая слегка неровные зубы. Вид у него был такой, будто он носил пластинку для зубов. В целом впечатление нельзя было назвать неприятным. На греческого бога он решительно не походил, но Элис не могла перестать смотреть. Она всё оглядывала его с головы до ног, пытаясь понять, настоящий ли он человек.

Все представились. Питер был веселым, непринуждённым собеседником. Стоило посмотреть, как он кивает и улыбается, и казалось, будто ему интересно всё на свете. Он расспрашивал каждого об исследованиях, затем задавал дополнительные вопросы о конкретных методах, но все хотели его впечатлить, а итальянка (как наконец выяснила Элис, её звали Мишель) так долго и подробно рассказывала о своей работе над теорией рационального выбора, что прошла целая вечность,