Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

испугалась, что отозвала свою кандидатуру, Кадо получил место, и никто ничего не узнал бы, если бы не разнеслась весть, что он хвастается этим аспирантам в пабе. Он выдумал всё. Уговорил мать и сестёр написать анонимки от руки — продумал каждую мелочь. Галлоуэй узнала и поклялась погубить его карьеру, но погибла в автомобильной аварии прежде, чем кто-либо успел во всём разобраться.

— Господи, — пробормотала Элис. — По-моему, за такое положен круг похуже Алчности.

— А когда всё всплыло, он продолжал твердить, что невиновен. До самой смерти клялся: ни одно обвинение не было выдумано, Галлоуэй действительно домогалась всех этих аспиранток. — Питер заворожённо смотрел вслед Биллу Кадо. — Просто не понимаю. Как можно так поступить с другим человеком. Как после этого с собой жить.

Учитывая обстоятельства, Питер, по мнению Элис, чересчур уж разыгрывал праведное негодование.

— Наверное, некоторые люди просто настолько эгоистичны.

— Но погубить карьеру коллеги! Это же бесовство какое-то!

— Ну разумеется. — Элис не сдержалась. — Сам-то ты сущий ангел.

Она тут же пожалела о сказанном. Питер замедлил шаг.

— Что это значит?

— Прости… ничего… Я лишь хотела сказать, что мы все соперничаем, разве нет? Внутрикафедральные интриги есть повсюду.

Убедить его, похоже, не удалось.

— Ты на меня сердишься?

— Нет. — Она постаралась ответить спокойно, но вместо этого голос взвился звонким щебетом. — С чего бы мне сердиться?

— Ты всё утро со мной огрызаешься.

— Прости. — Элис скрестила руки на груди. Она понимала, что могла бы разыграть дурочку получше, но актрисой была никудышной. — Я просто очень устала и очень голодна. Ты ни при чём.

— Ладно. — Некоторое время они шли молча. Потом Питер спросил: — Это из-за стипендии Кука?

— Что? Нет!

— Просто с тех пор, как я о ней упомянул, ты ведёшь себя немного странно. Я понимаю, хвастаться было невежливо, и мне жаль…

Теперь она не сомневалась: он над ней издевается. Какая жестокость, немыслимая жестокость. Элис чувствовала себя маленьким зверьком, запертым в клетке.

Что, если выложить всё начистоту? Она уже почти решилась. Что угодно, лишь бы прекратить эту пытку. «Я знаю, что ты задумал, — могла сказать она. — Меня не проведёшь щенячьими глазами, пошёл ты нахуй, Мёрдок». И что дальше? Он признается, извинится? Смехотворно. Скорее уж тоже столкнёт её с обрыва. Ему не нужно, чтобы Элис осталась цела, — только чтобы была жива. В том заклинании имело значение лишь присутствие живой души. А до финиша Питер мог сделать с ней что угодно.

Элис с трудом удержала голос ровным.

— Дело не в стипендии Кука.

— Тогда в чём? Я что-то сделал?

— Ты ни при чём, честное слово…

— Это из-за того утра? Из-за моего…

— Господи, Мёрдок, нет!

— Если ты на меня сердишься, просто скажи.

— Просто… — Она осеклась. Элис не могла избавиться от внезапной уверенности, что кто-то над ней смеётся. Ей точно послышался женский смешок. Она оглянулась, но никого не увидела. На лице Питера появилось знакомое беспокойство, и Элис снова охватила паника: она сходит с ума. — Я просто…

Вот опять — совершенно отчётливый звонкий смех.

Элис резко обернулась.

— Прекратите!

— Прекратить что?

— Ты не слышишь? — Она зашагала по насыпи. Кто-то прятался, таился, Элис это знала, — но, куда ни повернись, видела только камень. Ближайшей Тенью был Билл Кадо, а он уже поднялся высоко по склону. Между тем смех становился всё громче. Теперь он звучал так ясно — Элис не могла его вообразить. Архимед тоже что-то почувствовал. Кот замер на месте, прищурив глаза и вытянув хвост, жёсткий, как доска.

— Элис, перестань. — Питер схватил её за руку. — Сядь, выпей воды…

Она вырвалась.

— Перестань, послушай…

Архимед взвыл.

Из камня выплеснулась метель красок — трепещущие мотки красного, розового, пурпурного; после бесконечной серости и жгучей красноты это было настоящее нападение на чувства. Поначалу Элис решила, что на них налетел рой бабочек или разумные розовые облака, но затем шёлк перестал вздуваться и лёг по телу высокой стройной женщины.

— Здравствуйте. — Она поманила их, взмахнув рукой. — Подойдите ближе.

Элис застыла, не понимая, не такое ли «подойдите ближе» произносят русалки, прежде чем утащить человека под воду.

— Простите мою невоспитанность. — Женщина прикрыла губы рукавом и хихикнула без малейшего раскаяния. — Я ужасно любопытна. Не убегайте, милые. — Её шёлковые одежды всколыхнулись, и внезапно она оказалась прямо перед ними. — Я не кусаюсь.

Она была поразительно красива. Улыбка с ямочками на круглом открытом лице. Чёрные волосы блестели, точно зеркало, и невесомо колыхались вокруг талии. Женщина парила в одеяниях, которые меняли цвета так же быстро, как вода, испещрённая солнечными бликами. В обеих руках она держала мотки нитей; пока женщина говорила, пальцы стремительно работали, протягивая нити сквозь невидимый ткацкий станок, висевший в воздухе сам по себе, а сотканное полотно словно тут же исчезало среди колышущихся складок платья.

Элис напрягла память, но ни одно описание адских божеств не подходило этой женщине. Та поднесла рукав к ярко накрашенным губам и прыснула.

— Язык проглотили?

Шёлк у неё на талии выгибался в воздухе то в одну, то в другую сторону. Что-то смутно шевельнулось в памяти Элис: полузабытое примечание, загадочное упоминание, которое она не потрудилась проверить. Не Арахна, не жена Жёлтого императора. Божество звёзд, птичьих перьев и тоски.

— Вы из верхнего мира. — Теперь Элис вспомнила. Небесная Ткачиха встретилась ей не в исследованиях об Аде, а на студенческом семинаре по мифологиям в переводе. Ткачиха, дочь звёзд, полюбила смертного Пастуха, но боги запретили их любовь. Воссоединиться им позволяли лишь раз в году, и тогда сороки смыкались в стаю, образуя мост под их ногами. — Вы богиня воссоединения влюблённых. Любящих, которых надолго разлучили.

Ткачиха просияла.

— Очень хорошо!

— Но что вы здесь делаете? Такие, как вы, не умирают.

— И снова верно, — сказала Ткачиха. — Зато смертные умирают.

— Ваш возлюбленный, — догадалась Элис.

— Мой Пастух. — Шелка Ткачихи вспыхнули кроваво-красным, затем стали бурыми и наконец уныло-серыми. — Сёстры-звёзды предупреждали: его волосы побелеют, кости рассыплются, и однажды я взгляну в это лицо, не чувствуя никакой страсти. Но всё случилось так быстро. Сегодня передо мной сильный мужчина, которого я обожаю. Завтра — скелет. А потом однажды ночью его сердце остановилось. Я последовала за ним в иной мир. Но этого оказалось мало! — Её шелка сделались беспросветно-чёрными, тяжёлыми. — Он захотел переродиться. А я не могла. Наши души не таковы, как у людей: их нельзя отмыть дочиста, засунуть в новые тела и попробовать снова. Я умоляла его остаться здесь со мной. Но ему наскучили пески без океана и небо без звёзд. Когда-то мы думали, что наших разговоров хватит на