Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

лишь не понимала как, если всё это казалось упражнением в сокрытии отвращения. Питер к этому жанру не принадлежал. То было чувство совершенно иного рода, и Элис не могла выбросить то, что возникло между ними, на свалку романтики. Это была любовь — любовь, которой она прежде не знала. Наконец-то, — подумала она, — вот оно, настоящее: постепенное раскрытие чужой души, прокладывание пути на заповедную внутреннюю территорию, открытия, которые, казалось, до тебя не совершал никто. Именно за это Элис любила свою работу — так почему бы не влюбиться и в другого человека?

Она узнала, что за работой Питер любит напевать Мендельсона, но краснеет и умолкает, стоит ей подхватить мелодию. Что он обожает чечевицу, но ненавидит картофельное пюре и бананы за качество, которое называл «обманчивой кашеобразностью». Что примерно в два часа ночи Питер переходил в состояние, которое они прозвали «маниакальным»: волосы вставали дыбом, глаза распахивались, сам он начинал размахивать руками, как мельница, и так восторгался всем, над чем они работали, что мог общаться только исступлённым «А-А-А-А!»

И если влюбиться значило узнать другого, то позволить узнать себя — не равносильно ли тому, чтобы быть любимой? Элис испытывала щекочущее удовольствие, когда Питер делился наблюдениями о ней, подмечал то, чего она сама за собой не замечала. Знала ли она, например, что, не соглашаясь с доводом, машет кистями, как медуза щупальцами? Что у неё на лбу всегда появляется одна и та же косая полоса — потому что она откидывает волосы назад всё теми же пальцами в мелу? Питер установил: когда Элис хочет спать, она лжёт — не со зла, а совершенно нелепо; из полусонного рта просто льются слова без всякого смысла и порядка. Бессознательная ложь Элис так его забавляла, что несколько недель он записывал самые смешные её высказывания, лишь затем, чтобы в конце месяца объявить:

— Я пришёл к выводу, что у твоего сонного, лгущего «я» есть одна цель. Спать как можно дольше. Ты ответишь что угодно, лишь бы убедить собеседника оставить тебя в покое. Например, вот расшифровка за среду: я спрашиваю, не баклажан ли ты. Ты соглашаешься, что баклажан, но просишь меня не беспокоиться и уверяешь, что всё в порядке. За последний месяц ты подтвердила, что ты принцесса Белгравии, что пальцы на твоих ногах на самом деле детёныши хомяков и что на каникулах ты поедешь со мной кататься на лыжах по Солнцу. Ты неисправима, Ло. Твоё бессознательное «оно» яростно отстаивает право на покой.

Не существовало мыслей, которыми они не могли бы поделиться. Они достигли той редчайшей близости с другим человеком, при которой говорить вслух — всё равно что думать про себя: никакого фильтра, никаких тайн. Нередко вместо того, чтобы разойтись по домам и лечь спать, они разговаривали до самого утра. Спорили о парадоксе Монти Холла. Питеру казалось очевидным, что дверь нужно поменять; Элис отказывалась верить. Спорили, есть ли у чисел цвета и характеры. Питер настаивал, что есть: три — синее, пять — красное, два — жёлтое, четыре — оранжевое; восемь — тяжеловесный зануда, а девять — пышнотелая соблазнительница. Какого она цвета? Ну конечно, бордового. Девять — это вино. Элис считала, что он всё выдумывает ради внимания. Они спорили, не взбирались ли Витгенштейн и Лакан на одну и ту же гору с разных сторон, рассуждая об отношении языка к реальности (возможно, заключили они, но ни один из них не понимал Лакана достаточно хорошо, чтобы утверждать наверняка).

Питер был собеседником наилучшего рода: великодушным, непредвзятым, любознательным. Любая новая дисциплина приводила его в восторг, и он задавал Элис вопросы о её собственной области, над которыми она прежде не задумывалась.

— Что Якобсон говорит о языке? — спрашивал он. — Что такое метонимия? Что такое метафора? Что значит «бессознательное структурировано как язык»? Что такое язык?

Во время разговора он не мигая смотрел ей в лицо и иногда из-за этого Элис начинала запинаться и роняла то, что держала в руках. Внимание Питера давалось ей нелегко. Она так долго гадала, что нужно сделать, чтобы его получить, а теперь, когда оно досталось ей в избытке, цепенела под его тяжестью.

Он научил её, что математика иногда бывает весёлой — если решать парадоксы про картошку. Предположим, у вас сто килограммов картофеля. На девяносто девять процентов он состоит из воды. За ночь картофель высыхает, и теперь воды в нём лишь девяносто восемь процентов. Сколько килограммов картофеля осталось? Всего пятьдесят! Пятьдесят? Да, пятьдесят вместо ста! Но воды стало меньше лишь на один процент. Как такое возможно? «Простейшая арифметика», — сказал Питер, однако Элис не поверила.

Элис, в свою очередь, рассказывала ему о китайских акростихах — стихах, составленных так, чтобы смысл сохранялся, с какой бы стороны их ни читать. Объясняла тонкости китайской грамматики — вернее, её почти полное отсутствие, — и то, что китайские понятийные метафоры времени и пространства противоположны английским. Китайцы считают, что прошлое можно увидеть, а будущее — нет, говорила она; следовательно, в будущее можно идти только спиной вперёд. Заворожённый Питер объявил, что выучит китайский, чтобы лучше её понимать, однако короткое упражнение с тонами — и его неспособностью различать высоту звука — избавило его от надежды, что всё будет так просто.

Тогда у них даже появился собственный условный язык — идиотская смесь символической логики, которую просто смешно было произносить вслух, и французского, которым владела только Элис и который Питеру казался забавным. Вместо настоящей французской речи они часто гнусаво гудели. Эффективностью этот язык не отличался, зато смешил их; благодаря ему они ещё сильнее чувствовали, будто существуют в отдельном от всех остальных мыслительном пространстве и вскоре совсем исчезнут в собственном символическом порядке, где уже никто, кроме них двоих, не сможет их понять.

Часто они скатывались в бессвязный хохот. О, как она любила его смех. После полуночи наступал час, когда разум мутился и они начинали хихикать над всем подряд, но иногда Элис говорила такую нелепость, что Питер взрывался беспомощным смехом всем телом. Смех сотрясал его, сбивал дыхание с ритма, заставлял размахивать руками, выставив локти перед грудью, словно, не попытайся Питер удержать себя воедино, смех разорвёт его на миллион кусочков. Когда Питер смеялся, Элис будто окатывало всем теплом солнца — ведь это она его рассмешила, произнесла слова, которые так удивили и обрадовали его, что он не мог даже дышать.

Было время, когда ей хотелось только одного — смешить Питера Мёрдока.

Не реже во время работы они погружались в счастливое