Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

молчание. Могли часами не произносить ни слова — настолько естественный, уютный ритм сложился у них рядом друг с другом. Для компании Элис хватало уверенного поскрипывания мела Питера возле неё. Она не одна. Она в безопасности. В этой вселенной есть хотя бы ещё одна душа, которая колеблется на той же частоте. И, пожалуй, счастливее всего Элис чувствовала себя именно тогда — как это прекрасно, иметь друга, чьё молчание обожаешь.

Но неважно.

Всё это случилось прежде, чем Элис начала помнить абсолютно всё, поэтому теперь оно казалось ей лишь туманом. И даже сохранись воспоминания, она подозревала, что прошлое всё равно выглядело бы нелепо далёким — словно та жизнь принадлежала двум совершенно другим людям: более юным, счастливым, невинным. Они и были другими. Возможно, дальними родственниками нынешних. С отдалённым сходством.

Как быстро всё меняется. Семестр закончился. Проект завершился. Профессор Граймс выступил в Брюгге и ему аплодировали стоя; Элис и Питеру больше незачем было вкалывать в лаборатории до полуночи. И Питер тут же отдалился.

Элис понадобилось непозволительно много времени, чтобы понять намёк. Вот дурочка — она считала, что их дружба не ограничивалась лабораторией, что возникшее за все эти полуночные часы никуда не исчезнет. Думала, он чувствовал то же самое. Общих занятий у них не было, но она изобретала причины случайно с ним пересечься. Начала подолгу сидеть в аспирантской гостиной — вдруг он зайдёт за кофе. По будням заглядывала к халяльному фургончику в надежде застать Питера за его привычной картошкой с карри. Никакой определённой цели она не преследовала. Ничего столь конкретного, как совместный ужин. Ничего столь дерзкого. Она не заглядывала так далеко; сам вопрос даже не успел обрести форму. Элис лишь хотела услышать его смех.

Но его там никогда не было.

Винить его было не в чем. Расписания преподавательских занятий у них не совпадали. Общих лабораторных заданий не было, как и общих курсов. Им незачем проводить время вместе — разве что ей это нравилось и хотелось продолжения. Но он не обещал ей своего времени. Ничего ей не был должен. Он был занят, как и все они, а по мере того, как обязанности удваивались, становился ещё более занятым. Элис не могла его за это упрекать.

Однако этим не объяснялось его поведение в те редкие минуты, когда их пути всё-таки пересекались. В коридоре — один выходил из кабинета Граймса, другой собирался войти — Питер лишь кивал. На общих кафедральных мероприятиях они обменивались исключительно пресными любезностями. Привет, как дела? Нормально, да всё по-старому, пашу без продыху… Отлично, да, рад тебя видеть, пока. Элис шутила, ссылалась на понятные лишь ему вещи, но Питер не смеялся — или не слышал. Она часто медлила у двери, надеясь выйти вместе с ним, а он проходил мимо, не замечая её.

Как унизительно она мешкала, надеясь на его внимание, — словно собака, которая не понимает, что хозяин её бросил, и всё возвращается. Питер не был с ней груб. Напротив, держался безупречно вежливо, улыбаясь той самой классической улыбкой Мёрдока. Одаривал Элис той же доброжелательной внимательностью, что и любого незнакомца.

Но от этого было больно, ведь она считала, что они друг другу совсем не чужие.

И когда наконец до неё дошла правда — Питер не хотел её видеть и не считал кем-то особенным, — Элис всё равно не могла её осмыслить. Она не понимала, как можно так надолго и так широко распахнуть перед кем-то свой разум, а потом снова захлопнуть его.

Ей хотелось спросить, что случилось, но сформулировать вопрос не по-детски она не могла. Почему я тебе больше не нравлюсь? Почему ты больше не хочешь со мной дружить? Вопросы с детской площадки; жалкое нытьё. Она их не задаст, не подтвердит Питеру, что слишком скучна для его внимания.

В следующем семестре она перебрала все чувства, какие только могла испытывать к Питеру: разочарование, злость, обиду, тоску — целую вереницу безответных терзаний. Но сильнее всего её мучило недоумение. Все стены снова поднялись. Её выставили на холод. Между ними разверзлась пропасть, и Элис не понимала, чем её создала.

Затем она отправилась в Венецию. В Венеции произошло несколько событий, и Элис почувствовала, что всё ускользает у неё из рук. Позднее она поняла: тогда всё и началось; в тот момент она узнала, что, когда дело касается профессора Граймса, сказать «нет» она действительно не способна.

Потом она вернулась, всё пошло наперекосяк, и весь последний год при встрече с Питером в коридоре Элис не могла не опустить глаза.

Когда всё рушилось, Элис всё-таки попыталась исправить положение. Пусть протокол засвидетельствует: от любви она не отреклась без борьбы; действительно пыталась сесть, всё обстоятельно обсудить и понять, что происходит. Питер продолжал её избегать, поэтому она опустила записку в его почтовую ячейку. Положила поверх всей корреспонденции — там он не мог не заметить. Она написала, что они давно не виделись. Спросила, как он. Предложила встретиться. Выпить чаю. Поговорить.

Он увидел записку. Элис знала это, потому что на следующее утро проверила — записка исчезла. Питер знал, что она сделала шаг навстречу. Просто так и не ответил.

Будь у неё тогда совершенная память, Элис могла бы перебирать их встречи — все поздние ночи, все улыбки — в поисках подсказок или хотя бы утешения в воспоминаниях. Но теперь у неё оставались лишь ледяные кивки в коридоре; сухие приветствия; полы его пальто и затылок, когда он торопливо выходил за дверь.

А потом сплетни; намёки, смех. Шаги, затихающие в коридоре.

Тем летом философ Дерек Парфит опубликовал крайне спорную книгу «Причины и личности», и некоторое время в Кембридже и Оксфорде говорили только о ней. Элис читала с огромным интересом. Книга и правда помогла разобраться во многом, что её смущало. В «Причинах и личностях» излагается редукционистская концепция тождества личности: иными словами, никакой особой сущности личности, неизменной на протяжении всей жизни, не существует. С помощью мысленных экспериментов, включающих пересадку и разделение мозга, а также телетранспортировку, Парфит утверждает, что качества, которые мы считаем определяющими личность, — например, психологическая связность — на самом деле не лежат в основе никакого более глубокого факта. Мы можем состоять из тех же клеток, сохранять непрерывность тела и воспоминания о прежних версиях себя. Но это всё. Никакого дополнительного факта нет — никакого сущностного «нас», парящего призраком. С версией себя десятилетней давности нас связывают примерно такие же отношения, какие могли бы связывать с братом или сестрой.

Элис не слишком