Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

разбиралась в философии морали и сомневалась, что несколько мысленных экспериментов с телетранспортом способны опровергнуть идею бессмертной души, однако эта точка зрения дарила свободу. Помогала понять, что она никогда по-настоящему не знала Питера, как и он не знал её. Элис была знакома лишь с одной его версией в краткий миг времени. Но без тех туманных воспоминаний, без исторического факта, что когда-то она беспомощно хихикала, уронив голову Питеру на плечо, нынешнюю Элис почти ничто не связывало с той Элис Ло, которая влюблялась в Питера Мёрдока. А если человек способен постоянно изобретать себя заново, отрезать части, которые причиняют ему боль или заставляют стыдиться, — как вообще можно по-настоящему узнать другого? Неужели все люди — живые парадоксы, поддерживающие иллюзию ровно столько, чтобы пережить соприкосновение с окружающими? Неужели в конечном счёте человек — всего лишь череда лжей?

И если это правда — какая тогда разница, что у вас было за прошлое, какую любовь вы разделяли? Лестница исчезла; доски собрались заново, и душа, которую вы успели узнать, стала свежесочинённым вымыслом. Выходит, вполне возможно — и даже обычно — смотреть в глаза тому, в кого влюблялись, с кем проводили каждую минуту бодрствования, чьё дыхание стало таким же знакомым, как собственное, — и вовсе его не узнавать.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Элис?

Она застыла.

Она моргнула, глядя на свою руку. Это ей не мерещилось; рука и впрямь лежала так. Элис не собиралась действовать, лишь перебирала варианты, ещё не закончила рассуждение, это было только «что, если», не то, чего ей хотелось…

Но это была её рука, и в ней лежало зелёное яблоко.

Если не она его схватила, тогда кто?

— Я не хотела… — Элис отбросила яблоко и потянулась за красным. — Погодите… я выбираю…

Но Ткачиха щёлкнула пальцами, и оба яблока вместе со столиком исчезли.

— Игра окончена.

Питер выкрикнул:

— Элис, какого хуя?

Элис отшатнулась. Прошу, хотелось ей закричать, не вини меня; я не понимаю, что делаю, я даже не субъект, меня здесь нет. В ушах ревело. Руки казались бесконечно далёкими. Элис пыталась сосредоточиться, но не видела, где они начинаются, где пролегает граница между нею и остальным пространством; где заканчивается прошлое и продолжается настоящее.

— Бедняжки, — сказала Ткачиха. — Вы были так уверены.

Питер шагнул вперёд.

— Да что с тобой такое?

Ткачиха его удержала. Между ними вздулся шёлк. Элис ощутила давление на спину; оно усилилось, и она, споткнувшись, шагнула вперёд.

— Ты… ступай дальше. Иди в Ад одна и узнай, какова на вкус свобода. А тебя… — Вокруг лица Питера затрепетал отросток ткани. Из рукавов Ткачихи метнулись белые ленты, обвили его руки, лодыжки и талию и закрутили, как паук закручивает добычу. — Я оставлю себе.

— Перестаньте, — сумела выговорить Элис. — Не надо…

— Не тревожься, милая. Я поняла, чего ты хотела.

— Но я не этого…

— Ты сделала выбор.

Из рукавов лилось всё больше шёлка. Питер извивался и кричал, но ткань на руках и ногах затягивалась, пока он не смог лишь беспомощно дёргаться. Он вытянул шею к Элис.

— Элис, помоги…

Она вслепую потянулась к нему. Паника заставила сосредоточиться, и фигура Питера стала чёткой — единственное ясное пятно перед глазами. Питер — да — она должна помочь Питеру…

— Нет, милая. — Красный шёлк Ткачихи взметнулся между ними. — Доверься инстинкту.

Элис оттолкнула ткань.

— Прекратите…

— Ты знаешь: у вас нет будущего. — Ткачиха развернула Питера лицом к себе. Всё выше его рта оставалось открытым; Элис видела только глаза — огромные, полные ужаса. — Можно подумать, чаще это будет мужчина. Но всегда оказывается девушка. Она всегда боится. Хочет ему поверить, но не может. В прошлом он слишком часто её подводил. Она знает: он сделает это снова. И в конце концов ей приходится позаботиться о себе. — Шелка подняли Питера в воздух и оставили висеть, подёргиваясь, словно гротескная личинка-переросток. — Вы все — часть одной истории. Каждый раз один и тот же финал. Я знаю ваш сценарий и могу его переписать. Я оказываю тебе услугу.

Элис рванулась изо всех сил.

— Перестаньте, прошу…

— Не волнуйся, — пропела Ткачиха. — Я буду его любить. Долго и крепко. Я так люблю хрупких мужчин-прутиков. Им требуется столько заботы.

Питер попытался закричать, но полоса ткани затянулась на рту, вторая — на глазах; теперь о его сопротивлении говорили лишь вздувшиеся вены.

— Иди, милая. Тебе не понравится смотреть.

Боже, что она наделала? Элис пошарила в рюкзаке, ища охотничий нож. Когда нашла, мотки уже размножились; их разделяла стена из перекрещивающихся полотнищ. Она принялась прорубаться, но шёлк не поддавался — лишь натягивался и ловил лезвие. Элис молотила ножом, резала всё сильнее. Стена держалась. Ткань почти поглотила Питера. Его едва было видно — только клочок каштановых волос; всё остальное спеленали, как мумию, лишив возможности пошевелиться. Тогда Элис попыталась рвать ткань, проделать отверстие и добраться до него, но от каждого прикосновения полотно утолщалось. Всё было напрасно: она бессильна, не может это остановить, не может отменить свой выбор.

Это происходит снова и снова. Рыдая от бессилия, она удвоила усилия. Всё всегда шло именно так — неважно, чего она хотела, всё неизбежно летело к хуям, потому что она была такой глупой, никчёмной, постоянно разваливалась на части, не могла удержать мысли внутри, всегда делала неправильный выбор и причиняла боль окружающим. Она дрогнула — и Граймс умер; её разум споткнулся — и Питер обречён…

— Не тревожься, — проворковала Ткачиха; шёлковый усик погладил Элис по плечу. — Не думай об этом, милая, скоро всё кончится.

Щёлк-щёлк.

Шею Элис закололо.

Щёлк-щёлк.

Ткачиха тоже услышала. Плетение замерло; мотки уронили Питера на землю. Ткачиха завертела головой из стороны в сторону, осматривая скалы, — в глазах застыла паника.

Она знает, подумала Элис; она уже встречала их.

Они перевалили через холм — жуткая белая волна.

Сперва они набросились на Ткачиху. Она завизжала; ткань вихрем заметалась вокруг лица, возводя бесполезный шёлковый щит, но тварей это не остановило. Они кусали и тянули во все стороны, пока Ткачиха не перестала держаться на ногах под тяжестью рычащей массы.

Больше всего костяных тварей интересовал Питер. Элис они почти не замечали; обегали её, спеша к нему. С коконом они расправились быстро, разбрасывая в воздухе лоскуты. Питер вырвался и замахал руками вокруг головы, стараясь защитить лицо и шею. Но твари всё прибывали.

— Вот… — Элис попыталась подбросить ему нож, но костяных тварей было слишком много; едва она положила клинок, как они облепили его. Дрожащими руками Элис открыла флягу. Но воды там осталось