Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

в горле. Не проглотить. Граймс у классной доски, Граймс у шахматной. Удача любит смелых, магия вознаграждает решительных. Побеждает тот, кто ходит первым; проигравшим остаётся догонять. Ты неудачница от рождения? У тебя хватит духу?

Смех в лаборатории. После стипендии Кука я бы нашёл другого научного руководителя. Шлепок, раскрытые ладони по ягодицам — и снова смех, всё громче и громче, удаляющиеся шаги. Клюёт прямо у него с ладони. Крупный, уверенный почерк — в нём не было колебаний, так писал ум, уже принявший решение и несущийся быстрее, чем поспевала рука; это был не вопрос, а утверждение. А ЕСЛИ ЭЛИС?..

В ушах зашумело. Элис зажмурилась, попыталась собрать лестницу. Что здесь существенно? Что стратегически важно? Какие у меня есть доказательства, из которых можно выстроить посылки и путём рассуждений прийти к заключению? Что сделал бы Граймс? Но это было так трудно. Все сведения смешались, Элис не знала, с чего начать, не могла ухватиться даже за исходные посылки…

Меня зовут Элис Ло…

А ЕСЛИ ЭЛИС?..

Я аспирантка Кембриджа…

А ЕСЛИ ЭЛИС?..

Я изучаю аналитическую магию…

А если Элис?..

Доски рассыпались. Она не могла ухватиться ни за одну опору, могла лишь цепляться за чувство — острую панику, звеневшую в ушах дюжиной пожарных сирен. Заболела рука; боль вернулась, снова игольные уколы, но теперь они разошлись по всему телу. Только не опять, подумала Элис, хотя даже не могла понять, что значило опять; осталось одно ощущение. Вспышка иглы, летящей вниз. Мел под кожей. Распускающийся пигмент и ослепляющая боль, столько белых вспышек… Только не опять, прошу, я отдам всё, что угодно, лишь бы не чувствовать этого снова…

Её накрыло головокружение. Элис качнулась. Где она? Где была она сама? Ад — это воспоминание, Ад — это сон? Она поднесла ладони к лицу и не увидела их; на месте пальцев стояли миниатюрные фигурки, крошечные копии Питера и Граймса, пляшущие в шествии. Видишь того мальчика? Позади них пульсировали зелёный и красный круги, увеличивались, сближались, пока всё не превратилось в диаграмму Венна, а в её центре — игла и мел, тонкое лезвие подпрыгивает, боль взлетает по руке. Воображаемый разговор из будущего: Питер и Граймс благополучно вернулись, пьют чай в кабинете… Что случилось с Элис? О, тебе лучше не знать. И снова тот почерк; огромные пляшущие буквы. А если Элис?.. Она смотрела, как они смеются, как закатывают глаза, и чувствовала такую душную, постыдную ярость, что едва не закричала. Жалкая Элис. Всеобщая дура.

Питер поднял голову, встретился с ней взглядом и улыбнулся.

Я тебя ненавижу, подумала она; сперва едва слышно, только примеряя эту мысль. И, к своему удивлению, обнаружила, что та зацепилась. Пришлась впору. Прежде Элис не смела так думать, но это было верно, справедливо — она не собака, пинать себя не позволит. Я тебя ненавижу, НЕНАВИЖУ…

— Прекрасно! — Ткачиха захлопала в ладоши. Двойники слились в одну фигуру. Занавесы замерцали, как у фокусника, разогревающего толпу, и поднялись.

Там стоял Питер, сжимая красное яблоко.

— Элис? — Он взглянул на её руки. Брови нахмурились. — Что ты сделала?

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Зимой на первом курсе старший лаборант профессора Граймса — аспирант четвёртого года по имени Джошуа — внезапно бросил программу и сбежал в Канаду. В своё время разразился большой скандал. По слухам, беременная девушка Джошуа, которой надоело, что тот пропадает на работе, поставила ультиматум: он должен уделять ей больше внимания. Когда и это не помогло, она собрала вещи и уехала к родителям в Оттаву. Ради любви Джошуа бросил всё и последовал за ней. Потратил все сбережения на билет, купленный в последнюю минуту, и в полночь помчался в Хитроу. Кафедру привела в смятение не эта драма, а сам факт, что кто-то покинул Кембридж ради Канады. Разве в Канаде вообще были университеты? Или там круглый год только катались на лыжах, ели кленовый сироп и убегали от медведей? Как бы то ни было, насколько всем было известно, теперь Джошуа счастливо женат и работает экскурсоводом в отеле «Шато-Лорье».

Существенно было то, что Джошуа уехал, не завершив свои проекты и даже не сообщив профессору Граймсу о намерении уйти. Ситуацию ещё можно было бы спасти, если бы профессора Граймса не поджимал срок подготовки доклада для конференции Королевской академии магии в Лондоне.

Поэтому Элис и Питера привлекли, чтобы они закрыли пробелы. Они рвались в бой. Какая разница, что это неоплачиваемая сверхурочная работа? Что придётся дополнительно трудиться по тридцать часов в неделю без упоминания их вклада, одновременно справляясь с собственной учёбой? Профессор Граймс попросил помочь с настоящим исследованием! С тем, к чему они готовились всю жизнь! Отказаться могли только глупцы.

Когда началась работа, они были лишь приятелями. После первой встречи в саду Элис почти не видела Питера: занятия постоянно разводили их в разные стороны. На первую совместную встречу она шла с тревогой. Вдруг Питер станет говорить с ней свысока? Или, что ещё хуже, она покажется ему глупой?

Волновалась она зря. Трудности удивительно быстро скрепляли дружбу; когда дел невпроворот, на неловкость между людьми не остаётся времени. Каким приятным было изнеможение первых дней. Каждый вечер в пять Элис и Питер встречались в подвальной лаборатории профессора Граймса, нагруженные кипами рукописей, с руками, припорошёнными мелом. Они исступлённо работали час за часом, пока перед глазами всё не расплывалось. Сидели на полу лаборатории, смеялись над собственными ошибками, ели картошку и карри из халяльных фургончиков, а иногда, когда хотелось себя побаловать, — тикка-масалу с курицей из индийской забегаловки к северу от моста. Вот лучшее, что могла предложить жизнь: меловые разводы на лицах, отпечатки пальцев, испачканных куркумой, на миллиметровой бумаге. Совершенное счастье — одна из форм созерцания, говорил Аристотель. А они были так счастливы: в порыве вдохновения исписывали мелом целые доски, затем стирали всё и начинали заново. Душили смешки и принимали серьёзный вид всякий раз, когда слышали шаги профессора Граймса на лестнице.

Лучше всего они работали после полуночи, когда сознание раскалывалось, всё переставало иметь смысл, а границы возможного становились текучими. И в эти часы Элис впервые почувствовала, каково, наверное, влюбиться.

Язык ухаживаний не был для неё новым. У неё были парни в старших классах, парни в университете; нервные юноши в рубашках на пуговицах, пахнувшие лосьоном после бритья, сменяли друг друга, как в забытом немом кино, — неловкие, с шарящими руками. Элис смутно понимала, что подобные встречи превращаются в «серьёзные отношения», затем в брак, — она