Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

обязана своим процветанием преимущественно системе законов, защищающих промышленность”»[141]. С 1880-х годов к защите своего рынка постепенно приходит и республиканская Франция. В 1891 году Российская империя вводит в действие жесткий протекционистский тариф, в разработке которого участвовал великий русский ученый Дмитрий Менделеев, и начинается взрывообразный рост русской промышленности. Чем дальше, тем больше распространение протекционизма обессмысливало британскую имперскую стратегию свободной торговли, что вынуждало уже Британскую империю переходить постепенно к своего рода «стратегической обороне» и озаботиться выстраиванием имперского торгового блока. Была разрушена и интеллектуальная монополия британской экономической школы на экспертизу; тесная связь между немецкой и американской системой образования способствовала обмену идеями между американскими экономическими националистами и, шире, будущим поколением американской элиты и интеллектуального слоя и немецкой исторической экономической школой, родившейся в противостоянии «манчестерскому либерализму» – и дело даже дошло до появления «немецко-американской экономической школы»[142].

Тариф прекрасно защищал интересы американских производителей, но больно ударил по интересам американских потребителей, и именно из-за того, что был резко повышен. Стоит заметить, что мнение американских избирателей колебалось: с одной стороны, тариф защищал их рабочие места; с другой – он вздувал цены на потребительские товары. Поэтому угроза понижения (или некоторое снижение) тарифов вынуждала избирателя голосовать за республиканцев как за партию тарифа, а повышение тарифа побуждало избирателя голосовать за демократов как партию низкого тарифа и свободной торговли. То, что администрация Харрисона предпочла на время отказаться от твердой политики возвращения к золотому стандарту (в том числе и потому, что республиканцы из новосозданных западных штатов были гораздо более настроены к биметаллическому стандарту, и с их мнением надо было считаться), а также тяжелый сельскохозяйственный кризис, охвативший западные штаты, серьезно усилили третью партию, популистов, и привели к убедительной победе демократа Гровера Кливленда на президентских выборах 1892 года. Впервые с 1872 года победа была достигнута с большим отрывом (277 голосов выборщиков у Кливленда, 145 у Харрисона и 22 у Джеймса Уивера от Популистской партии). Впрочем, демократы недолго наслаждались своим триумфом. Последний всплеск викторианской долгой депрессии (1873–1893), кризис 1893 года, больно ударивший по экономикам всех развитых стран, повредил Кливленду, сильно ослабил Демократическую партию и крайне усилил американских популистов. Тем не менее Кливленд вновь попытался понизить американский тариф. В отличие от предыдущих четырех попыток (1878, 1884, 1886, 1888 годов) законопроект в итоге стал тарифом Вильсона – Гормана – правда, вновь протекционистским, ибо администрации президента не удалось ни отказаться от принципа защиты американской промышленности, ни даже серьезно понизить тарифные ставки. Как обычно, ключевым фактором оказалось то, что республиканцы единым фронтом голосовали против свободной торговли и их в этом поддержала заметная часть парламентариев-демократов (например, сенаторы от Луизианы, связанные с Сахарным трестом и нуждавшиеся в государственном покровительстве). Но в другой области Кливленд был успешен – он энергично отстаивал золотой стандарт, но ценой этого стала потеря контроля над Демократической партией, верх в которой взяли противники золотого стандарта. Экономические затруднения, непопулярность золотого стандарта среди демократических избирателей и вялая внешняя политика, о которой ниже, превратили Кливленда и его единомышленников в политический труп.

В области внешней политики Кливленд продолжал действовать в духе «антиимпериализма свободной торговли» и отказывался завершить процесс поглощения Гавайев. (Хотя еще при его предшественнике проамериканская олигархия плантаторов, свергнувшая монархию, которая, чтобы отстоять свою формальную независимость, пыталась найти в британцах противовес американскому влиянию, слезно просила США аннексировать их.) Но важнейшим внешнеполитическим шагом его второго срока стало то, что на Дальнем Востоке Америка стала проводить политику, дружественную Японии и, следовательно, враждебную России. В январе 1895 года госсекретарь Уолтер Гришэм заявил, что «Япония вошла в новый день и считает своим лучшим другом Соединенные Штаты Америки»[143] – и таким образом началась долгая и печальная история попыток Америки воспользоваться Японией как тараном для насаждения в Китае политики «открытых дверей». Америка упорно стремилась получить колоссальный рынок Китая, благо ее экономическое могущество уже позволяло к концу XIX века осуществлять экспансию непрямыми методами. Америка была заинтересована в том, чтобы не произошло раздела Китая между европейскими державами, так как в этом случае поделенные между европейцами куски Китая были бы закрыты от американцев стенами пошлин. Так сказать, суперхищник скандалил на бойне и требовал, чтобы каждый хищник имел право есть столько, сколько сможет проглотить. Однако Япония была самым худшим, какого только можно было себе представить, кандидатом в американские союзники как в смысле охраны китайской территориальной целостности, так и в смысле приверженности политике свободной торговли.

В любом случае по итогам Китайско-японской войны 1894–1895 годов сложилась ситуация, в рамках которой Россия, Франция и Германия выступили единым фронтом, чтобы защитить Китай (разумеется, не бесплатно) от территориальных притязаний Японии, а Англия и США сочувствовали Японии. После заключения русско-китайского союза 1896 года американская политика окончательно стала относиться к России на Тихом океане как к своему врагу № 1. Американцы всерьез опасались того, что Российская империя обратит весь Китай в свой протекторат и присоединит к себе Маньчжурию. Как резюмировал в 1898 году один из немногих американцев, все еще стремившихся к сохранению традиционного русско-американского доброжелательства: «Впервые наши интересы совпадают с интересами нашего прошлого антагониста, Англии, и вступают в противоречие с интересами наших старых союзников России и Франции»[144].

Такой разворот американской тихоокеанской политики в сочетании с громадными усилением за период 1865–1895 годов американской промышленной и финансовой мощи подтолкнул британцев к серии уступок американцам, ставшей известной как «Великое сближение». Англичане пошли на уступки американцам во время кризиса 1896 года, связанного с определением границ Венесуэлы и Британской Гвианы (теперь это Гайана); они подняли ранг своего дипломатического представителя в Вашингтоне до чрезвычайного и полномочного посла, сняли свои возражения против возможного установления американского контроля над Кубой и пошли на ряд других уступок. Более того, именно в 1896 году Британией было принято решение, что Германия является более опасным конкурентом для империи. В 1896 году вышла книга «Сделано в Германии», указывающая на опасность немецкой торговой и промышленной конкуренции. В 1898 и в 1899 годах немцы отклонили предложения Джозефа Чемберлена об англо-германском альянсе против России и Франции, начали строительство «флота Тирпица», запустив гонку военно-морских вооружений. Все это будет требовать от Англии – чем дальше, тем больше – уступчивости во взаимоотношениях с Америкой. Во многом Британия действовала на опережение, хорошо осознавая то, насколько тяжелой для нее будет морская война с Америкой, поскольку промышленность Америки будет способна производить гораздо больше современных первоклассных военных кораблей и при этом на суше у США нет серьезного противовеса. А такая перспектива была не исключена. Весь XIX век в англо-американских отношениях прошел под девизом «ни дня без строчки», то есть ни десятилетия без угрозы войны (причем иногда по самому пустяковому поводу).