Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

Штатами»… «Надо оставить Канаду в покое, и не имеет значения, каковы были причины ссоры и кто прав». […] Граф Селборн подвел итог: «Я бы никогда не стал ссориться с Соединенными Штатами, будь у меня такая возможность». В духе этого умозаключения Великобритания «вычеркнула» США из своего канонического «двухдержавного стандарта», который обязывал королевство иметь столько же линейных кораблей, сколько будет у двух ближайших соперников, взятых вместе[150]…

Успех в войне против Испании позволил, наконец, продавить аннексию Гавайев. В 1893 году Кливленд отказался аннексировать Гавайи, а в 1897 году МакКинли не удалось провести через Сенат договор об аннексии Гавайев. Только в 1898 году, на волне патриотического энтузиазма, была принята совместная резолюция Палаты представителей и Сената (резолюция Ньюлендса) о присоединении этого архипелага к Соединенным Штатам. Военная победа позволила президенту МакКинли занять твердую позицию по вопросу об архипелаге Самоа, который с 1880-х годов принадлежал совместно США, Британии и Германии, и добиться его раздела между тремя державами.

Но при этом далеко не у всех в самой Америке такие успехи такой малой ценой (за всю войну США потеряли не больше 2,5 тысячи солдат, и то больше от болезней, чем от испанских пуль) вызывали восторг. Значительная часть Демократической партии выступала резко против американского великодержавия. Оппозиция складывалась из нескольких элементов. Были люди, догматично верившие в американскую Конституцию, считавшие, что превращение Америки в имперскую нацию неизбежно приведет к эрозии демократии. Это мнение выражал Уильям Брайан, сказавший, что «если Америка станет империей, то потеряет демократию». Брайана в этом поддержали остатки «либерально-республиканцев» вроде Чарльза Фрэнсиса Адамса, Карла Шурца и Марка Твена. Другим элементом были расисты, которые опасались, что территориальное расширение Америки, особенно за морями, увеличит долю цветного, небелого населения США. И точка зрения вторых была даже популярней, чем первых – поскольку до 1898 года именно расистские соображения эффективно срывали все попытки республиканских администраций приобрести для США заморские владения[151]. Третьим элементом были профсоюзы – из боязни, что присоединение новых территорий с цветным населением, чей труд будет очень дешевым, понизит зарплаты американских рабочих. Американскую экспансию также затрудняло то, что Сенат ревниво относился к своим полномочиям и стремился сохранить свой престиж и власть в области дипломатии. На момент 1898 года положение было следующим:

Сенат контролировал назначения в американский консульский и дипломатический корпус, блокировал договоры и в целом угрожал президенту и представителям исполнительной ветви власти. Генри Адамс, размышляя о сроке Джона Хэя на посту государственного секретаря, следующим образом описывал результаты господства Сената: «…государственный секретарь существует только для того, чтобы напоминать о существовании мира, который Конгресс предпочел бы проигнорировать; об обязательствах, которые Конгресс отвергает всегда, когда может; о сделках, которым Конгресс не доверяет и старается либо использовать их в свою пользу, либо отвергнуть. С первого дня существования Сената он интриговал против государственного секретаря всегда, когда этого последнего обязывали расширять свою деятельность за пределы назначения консулов…»[152]

Неудивительно, что до Испано-американской войны Сенат отверг двадцать важных договоров и вообще был самой серьезной помехой для активной внешней политики.

Но все же империалистической группировке государственных деятелей во главе с президентом МакКинли (другими ее столпами были вице-президент Теодор Рузвельт и секретарь по военным делам Элиу Рут, сенаторы Альберт Беверидж и Генри Кэбот Лодж и интеллектуал Альфред Мэхэн) удалось продавить как резолюцию об аннексии Гавайев, так и ратификацию мирного договора с Испанией. Америка вышла в большой мир. И эта война, и ратификация мирного договора воспринимались как получение Америкой пропуска в высшую лигу. И все же сам первый порыв Америки во внешний мир был вызван скорее ощущением, что нужно ловить момент, что лучше двинуться сейчас, когда есть благоприятные обстоятельства (предельная слабость Испании, готовность Британской империи идти на уступки, растущее англо-немецкое соперничество), чем потом, в, возможно, худших условиях. Как писал Генри Кэбот Лодж еще за три года до Испано-американской войны:

Явно проявляется современная тенденция к консолидации в области как труда, так и капитала, и это же верно и для наций. Современность движется к концентрации народов и территорий в великие нации и обширные владения. Великие нации быстро поглощают ради собственной обороны сегодня и экспансии завтра все пустые территории земного шара. Это движение ради цивилизации и прогресса расы. США, как одна из великих наций мира, не должны отстать[153].

И именно серьезная оппозиция как закреплению выгод, полученных от войны, так и относительно быстрое падение интереса общественного мнения к заморской империи показывают, что на момент рубежа веков американский народ еще не готов был к активной и постоянной внешнеполитической деятельности своего государства – в отличие от своего руководящего слоя. Кроме того, во внутренней политике Испано-американская война позволила США залечить идеологические раны Гражданской войны. Впервые бывшие «южане» и бывшие «северяне» сражались плечом к плечу против внешнего врага.

Символом того, что Америка является полноправным членом клуба великих держав, было участие в подавлении Боксерского (Ихэтуаньского) восстания в Китае в составе международной коалиции (Великобритания, Германия, Франция, Россия, Австро-Венгрия, США, Япония, Италия). Америка почти сразу же после победы над Испанией и обретения статуса великой державы объявила о главной цели своей экспансии – о Китае. В сентябре 1899 года (то есть еще до подавления восстания в Китае) государственный секретарь Джон Хей провозгласил «доктрину открытых дверей». Ее суть заключалась в недопущении раздела Китая, в равном доступе всех великих держав на китайский рынок и в предоставлении американским коммерсантам и промышленникам в сферах влияния европейских держав и Японии тех же льгот и тарифов, какими пользуются европейцы и японцы. Нота была официальной декларацией американской политики в Китае, но в ней был выражен самый дух американской политики в колониальном вопросе. Демократическое устройство и идеология США значительно затрудняли для них прямой колониализм – что показали трудности, связанные с присоединениями 1898 года, как внутриполитические, в виде антиимпериалистической оппозиции, так и широкая оппозиции американскому владычеству на Кубе и Филиппинах, – и поэтому они требовали такой «неформальной империи», в рамках которой они получали бы все выгоды от экспансии на ту или иную территорию, но были бы свободны от несения политических, военных и административных издержек[154]. В Восточной Азии эта столь дорогая американцам иллюзия была развеяна войной с Японией и победой коммунизма в Китае. Однако нельзя сказать, что «неформальный империализм», несмотря на все неудачи такой политики, был в США дискредитирован. Американским сторонникам более энергичной формы экспансии, подразумевающей прямое присутствие на покоренных территориях, не удалось сделать свои воззрения господствующими в американском обществе – и это вынуждало их идти на