История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

категория, в которую входили руководители всех видов Голландской республики (включая глав городов и организаций) и члены которой первоначально происходили из самых богатых и успешных купеческих семей округа, – все больше превращались в особый класс, стремящийся сохранить свое положение. Это подтверждается распространением с середины века «корреспондентских контрактов», в которых группы тесно связанных регентов обязывались назначать друг друга на наиболее важные и высокооплачиваемые посты. В результате к началу XVIII века 83 % вновь назначенных членов городского совета Роттердама и 79 % членов городского совета Хорна были близкими родственниками (сын, зять, шурин, дядя, брат). В то же время представители класса регентов становились все менее и менее активными в торговле и в других секторах экономики. Эта трансформация представляла собой специфический шаг в развитии богатых династий6465.

Показателен случай семьи Тединг ван Беркхаут из города Хорн. Первоначально их фамилия была иной – Беркут; в середине XVI века Питер Янсун Беркут считался просто «торговцем сыром из Хорна». Но Питер к тому же был также мировым судьей и членом городского совета. Его сын Ян женился на представительнице знатной семьи Тедингов, откуда и произошла вторая часть фамилии. Он также был торговцем и членом местного совета. Представитель третьего поколения – Адриан Тединг ван Беркхаут – отошел от этой модели: Адриан был вынужден учиться и поступил в университет, впоследствии став доктором права. Сразу после этого он получил государственную должность пенсионера[14] Монникендама, которая требовала от него провожать городских делегатов в Генеральные штаты Нидерландов. За этой должностью последовала другая, в Национальном контрольно-ревизионном управлении. В 1604 году он женился на Маргарите Дуйст ван Берестейн, дочери могущественного и богатого регента Делфта. В 1613 году Адриан был назначен членом Государственного совета. Его потомки продолжали занимать высокие посты в Голландии и в государственных учреждениях вплоть до конца Голландской республики в 1795 году.

Во многих отношениях «застывание» голландской элиты к концу Золотого века напоминало социальные процессы в Италии в начале XVII века, то есть когда здесь начался относительный упадок, отчасти из-за жесткой конкуренции со стороны Голландской республики. В Италии также наблюдалась тенденция к олигархическому «закрытию» городских советов, когда семьи местной элиты пытались отразить нашествие незваных гостей, возводя юридические препоны на их пути к государственным должностям6667. Параллельно шло смещение инвестиций с торговли и промышленности в сторону земли. Хотя этот сдвиг действительно имел некоторые аристократические коннотации, он часто основывался на здравых экономических соображениях: в новых обстоятельствах и учитывая неудобства, с которыми сталкивались итальянские купцы, непосредственно участвовавшие в атлантической торговле, земля представляла собой более стабильный и в некоторой степени «защищенный» вид инвестиций. Это было особенно актуально после того, как ужасная чума 1629–1630 годов практически уничтожила последние шансы самых развитых итальянских государств, особенно Венецианской республики, не отстать от своих североевропейских конкурентов68. Упомянутые инвестиции увеличивали и закрепляли неравенство в землевладении, а, поскольку социумы оставались в основном аграрными, это имело далеко идущие антиэгалитарные последствия, потому что земля была одновременно основным компонентом богатства и главным источником дохода. Итак, когда обладающие капиталом семьи перенаправляли обширные ресурсы из промышленности и торговли в недвижимость, попутно извлекая выгоду из кризисов и особенно голода (при котором голодающие мелкие собственники были вынуждены продавать свою недвижимость по невыгодной цене), они загоняли низшие слои в безвыходную экономическую (и политическую) ситуацию69. Аналогичные результаты дали в Испании усилия конкистадоров, стремившихся закрепить свой социально-экономический подъем и стать полноправными членами иберийской знати.

Научившись различать периоды социально-экономической открытости и закрытости на примере Средневековья и Нового времени, по-видимому, можно сделать это и в отношении эпохи индустриализации. В частности, в Англии Джозайя Веджвуд основал предпринимательскую династию, которая попутно стала заниматься большой политикой (у некоторых членов этой семьи были другие интересы, из них более всего известен натуралист и биолог Чарльз Дарвин – сын старшей дочери Джозайи Сюзанны, женившийся на внучке Джозайи Эмме, то есть на своей двоюродной сестре)70. Основал династию и Ричард Аркрайт: его сын Ричард II был опытным бизнесменом и ко времени своей смерти в 1843 году стал, очевидно, самым богатым простолюдином в Англии71. Однако следующие поколения Аркрайтов, как правило, довольствовались сытой жизнью сельских джентльменов за счет богатств, накопленных предыдущими поколениями72.

Интересна история семьи Уайтбридов. Основатель династии предприниматель Сэмюэл Уайтбрид произвел революцию в пивоваренном секторе Лондона XVIII века и одним из первых начал заниматься крупномасштабным производством. Он происходил из мелкопоместного дворянства, его предки традиционно занимали государственные должности: отец и дед были сборщиками (генеральными приемщиками) налогов на землю в Бедфордшире. Хотя семья Уайтбридов не бедствовала, Сэмюэл был первым из них, кому удалось накопить значительное состояние: уже к 1762 году капитал, вложенный в его пивоварню в Лондоне, составил 116 000 фунтов стерлингов (около 23 миллионов долларов США 2020 года). Однако с 1760-х годов он начал покупать землю и недвижимость в своем родном Каддингтоне и принялся вести аристократический образ жизни, готовя почву для смены поля деятельности. Это намерение окончательно оформилось, когда его сын Сэмюэл II достиг совершеннолетия и дал понять, что пивоварение его не интересует. Решающий шаг Сэмюэл Уайтбрид сделал в 1795 году, когда приобрел поместья виконта Торрингтона в Бедфордшире.

Через год Сэмюэл Уайтбрид умер; к этому моменту его земельные владения были вторыми по величине в графстве после герцога Бедфорда. Это проявляется в структуре доходов, которыми пользовался его преемник Сэмюэл II: в 1803–1809 годах 73 % их поступало от поместий и 27 % от пивоварни. Сэмюэл II умело управлял своей собственностью, но его главным интересом была политика. В конце концов, он ведь учился в Итоне и посещал Оксфордский и Кембриджский университеты, так что недостатка в связях у него не было. В 1806 году ему предложили звание пэра, но он отказался, поскольку считал, что в качестве видного простолюдина сможет иметь большее политическое влияние, чем как дворянин второго ранга (хотя перед этим женился на дворянке). В 1790 году он был впервые избран в парламент. Сэмюэл II занимал этот пост в течение 23 лет и продвигал социальные реформы: он выступал за создание системы национального образования, введение минимальной заработной платы и отмену рабства. В этом он пошел по стопам своего отца, который также был членом парламента и аболиционистом. С годами список Уайтбридов, заседавших в британском парламенте, значительно вырос. Предпринимательская династия превратилась в политическую, успех которой опирался на большое семейное состояние73.

Хотя каждый из описанных случаев имеет свои специфические особенности, очевидно, что индустриализация в Великобритании привела к появлению огромного числа богатых династий, которые, как правило, начинались как предпринимательские, но после смерти основателей быстро меняли направление – потомки занимались политикой и государственной службой и/или вливались в ряды дворянства. Эта тема, помимо прочего, связана с нерешенным пока вопросом об относительной важности промышленного и так называемого «джентльменского» капитализма