История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

беспокойство его друзей и партнеров наглядно иллюстрирует глубоко укорененное в Средневековье общее неодобрение банковской и другой финансовой деятельности. Оно происходило из двух источников: во-первых, стремление к накоплению богатства осуждалось как алчность – то есть было смертным грехом. В этом банкиры и финансисты сталкивались с той же проблемой и тем же психологическим давлением, что и богатые торговцы (см. главу 4). Во-вторых, они находились под постоянным подозрением в ростовщичестве, поскольку любая форма процентов по долгам считалась ростовщической согласно определенной интерпретации Библии2, усиленной теологами-схоластами, особенно Фомой Аквинским. Основываясь на высказываниях классика греческой философии Аристотеля, тот утверждал, что деньги не порождают деньги (nummus non parit nummos)3. Под подозрением находилась не прибыль от экономических сделок вообще, а возможность извлечения прибыли из простого предоставления денег взаймы: «ростовщичество имеет место там, где нет производства или материальной переработки реальных товаров»4.

В отличие от накопления богатства, которое считалось весьма предосудительным, но все же не запретным, ростовщичество было формально запрещено (в первую очередь Церковью) или жестко регулировалось, по крайней мере теоретически, что создавало немало проблем в функционировании все усложнявшегося механизма экономики. Проблема частично решалась терпимостью к ростовщичеству, если им занимались евреи, поскольку они не были членами христианской общины. Но важнее то, что кредитование под проценты смогло стать частью экономики благодаря процветанию целого ряда практик, противодействие которым в итоге оказалось бесполезным, что тоже свидетельствовало о практической важности такого рода услуг. Типичным примером было сокрытие процентов за обменным курсом валют. В результате в начале XIII века английский кардинал Роберт Курсон, некоторое время занимавший пост ректора Парижского университета, в трактате De usura («О ростовщичестве») утверждал, что оно должно считаться величайшим злом современности наряду с ересью. Эту точку зрения разделяло немало людей, если принять во внимание множество официальных осуждений этой практики и всевозрастающую суровость подобных высказываний с середины XII по середину XIII века5. С другой стороны, сам накал этого осуждения, вероятно, отражает все большее распространение торговли деньгами, которая развивалась pari passu[17] с начавшейся в Средневековье коммерческой революцией. Крупномасштабное банковское дело зародилось не в результате роста масштабов деятельности мелких менял, а стало итогом развития крупных коммерческих компаний, которые искали способ легко реинвестировать свою огромную прибыль.

Со временем теологии пришлось приспособиться к реалиям экономической жизни. Это отразилось прежде всего в постепенном накоплении «исключений» из запрета давать взаймы под проценты, что ясно видно в каноническом праве XII и XIII веков. Одним из самых первых исключений было установление различия между ростовщичеством частным и общественным, направленным на поддержание богатства учреждений. Так, например, религиозным учреждениям (монастырям, монашеским орденам, таким как тамплиеры, которые оказывали финансовые услуги королю Франции и так далее) позволялось заниматься ростовщичеством и заключать договоры ипотеки. Это был лишь первый шаг к окончательному признанию того, что некоторые услуги такого рода общественно полезны, а потому позволительны, по крайней мере в некоторых формах, и особенно если их оказанием занимаются правильные люди, то есть уважаемые профессионалы, а не «отъявленные ростовщики» (usurarii manifesti), которые бесстыдно и публично осуществляют эту деятельность, обслуживая в основном средние и низшие слои общества67. В действительности такая реабилитация была частью более общего культурного процесса, завершившегося к XV веку, когда богатые и сверхбогатые получили наконец осмысленную роль в социуме: они копят богатство на общее благо, чтобы в кризисные времена общество могло использовать их личные ресурсы посредством займов8. Это ключевое изменение в общественном восприятии богатых будет подробно рассмотрено в главе 8.

Как бы там ни было в теории, на практике банковские услуги не позже конца XIII века стали процветающим бизнесом, особенно в Италии, которая играла ключевую роль в сфере финансов в Европе. Основным инструментом, позволявшим преодолеть запрет на ростовщичество, был переводной вексель, выдаваемый в одном месте, а оплачиваемый не только в другом месте, но и в другой валюте9. Хотя большинство крупных банкиров позднего Средневековья пользовались большим уважением (иначе они не смогли бы удержаться на рынке), над многими деятелями финансового сектора по-прежнему тяготели подозрения в ростовщичестве, о чем свидетельствуют опасения друзей Датини, а также устойчивые предрассудки и общественное неодобрение, с которыми сталкивались евреи, которые в коллективном европейском воображении считались типичными ростовщиками.

Флоренция на самых ранних этапах развития, несомненно, была одним из главных финансовых центров Европы; на континентальных финансовых рынках в конце XIII – начале XIV века господствовала группа из трех семей – Барди, Перуцци и Аччайоли. Каждое из этих семейств начинало свою деятельность в сфере международной торговли, а потом уже переключилось на банковское дело, где всем им удалось добиться исключительного успеха и накопить огромное по меркам того времени богатство. Их операции были настолько крупномасштабными и сложными, что, по определению историка Эдвина С. Ханта, они стали первыми «суперкомпаниями» Европы. Для удовлетворения финансовых потребностей князей всего континента они часто действовали как консорциум. Именно в данном рискованном бизнесе кредитования правителей они в конце концов потерпели крах: если папа римский оказался вполне надежным заемщиком (а также был чрезвычайно полезен в деле ограждения банкиров от любых обвинений в ростовщичестве), этого нельзя было сказать о королях Франции, Неаполя и других стран, особенно Англии. Тосканский консорциум первоначально финансировал государей как Англии, так и Франции, но, когда закипела Столетняя война (1337–1453), ему пришлось выбирать службу кому-то одному; консорциум принял сторону Эдуарда III Английского – не только потому, что тот был крупнейшим заемщиком, но и для защиты собственных интересов, чтобы сохранить доступ к английской шерсти – сырью, необходимому для деятельности консорциума в текстильном производстве. Это привело к потере большей части французского бизнеса и к проблемам с возвратом сумм, одолженных королю Франции. Эдуард III любезно предложил возместить убытки, но этого так и не произошло, причем несколько лет спустя этот же король вынудил Барди и Перуцци согласиться на крупное сокращение своего долга. Убытки, понесенные вследствие сделок с Англией, добавились к убыткам, понесенным в делах с Францией, и усугубились внутренними проблемами после поражения Флоренции в 1341 году в дорогостоящей войне с сильным соперником – Пизой – за контроль над небольшим городом Лукка. В финансирование этой кампании внесли вклад все три семейства, и у них почти не осталось надежд на возврат инвестиций в полном объеме. В сложившейся вслед за тем ситуации неопределенности многие вкладчики, особенно иностранные, начали изымать свои средства. В результате в начале 1340-х годов все три банка разорились и были ликвидированы. Все это, наряду с последующим ущербом от эпидемии чумы 1348 года, привело к реструктуризации банковского сектора Тосканы и возникновению условий, благоприятных для возвышения семьи Медичи10.

История семейства Медичи служит прекрасным примером того, как можно добиться и