Алиби не будет - Захар Бюзил оглы Абрамов

оружие. В дверях появился Шаумян. Вдвоем они обезоружили бандитов и заперли их в соседнем пустом купе. Все произошло так быстро, что пассажиры ничего не поняли.

Минут через пять они снова сидели за столиком. Проводник принес свежий чай, коробочку с сахаром, булочки. Подумав, Аслан вытащил из кармана полушубка сверток: кусок мяса, полбулки хлеба, сыр, несколько луковиц.

— Запасся на всякий случай, — пояснил он.

Пригласили к чаю проводника. Тот изумленно поглядывал на Аслана.

— Вай, аллах! Настоящий пехлеван, — восхитился проводник, но от угощения отказался.

— Скажите, почтенный, — спросил Степан Георгиевич, — вы сами в Баку живете?

— Конечно. На Персидской улице. У меня домик маленький, старый. Вот-вот упадет. А семья, слава аллаху, одиннадцать человек. Все рты раскрывают, только успевай. Эх, жизнь… Пятьдесят один год прожил — ни одного светлого дня. Вечная нужда, вечная нищета. Двоих уже небо взяло, остальные сейчас с голода пухнут. Достану немножко муки, жена булочек испечет, чурек. В поезде продам, что-нибудь привезу. Здесь дешевле бывает.

— Скажи, даи, ты ведь рабочий. С кем ты, в какой партии?

Проводник непонимающе посмотрел на Аслана.

— Не знаешь, что такое партия? Ну, допустим, есть большевики, меньшевики, эсеры, мусават, дашнаки. Слышал?

Проводник кивнул.

— Кто их знает, от кого толку больше. Все хорошие и все плохие.

— Это как? — не понял Аслан.

— Просто. Власти меняются, речи одна другой слаще. Вприкуску пить, сахару не нужно. А у нас, как был зад неприкрытым, так в остался. Голодаем еще больше. А ты что, партийный?

— Из большевиков я.

Шаумян в разговор не вмешивался, слушал. Проводник выглядит стариком, одет в старенькую чистую форму. Слова его вовсе не лишены смысла. Правда, судит он со своей колокольни. Но как иначе, если на руках столько голодных ртов?

— Большевики это какие? — полюбопытствовал проводник.

— Ну, Нариманов.

— Нариманов хороший человек. Доктор.

— Азизбеков.

— Слышал его. Правильно говорит, дельно. Он разве большевик? Инженер он!

— Одно другому не мешает. А про Шаумяна слышал? — Аслан хитро стрельнул глазами.

— Он армянин.

— Ну и что?

— Слыхал я, что он только для своих хорошей жизни хочет. Разделить Баку хочет…

— Да ты что, отец? Откуда такие слова взял?

— За что купил, за то и продаю. Говорили, будто он подкуплен. Только не помню кем, — старик перешел на доверительный шепот. — И еще у них в России главный есть, тоже армянин. Ленин. Немецкий шпион! Сам молла говорил недавно в Таза-Пир.

Шаумян расхохотался. Смеялся он так весело и заразительно, что испугавшийся поначалу старик придвинулся к Аслану, а потом осмелел и тоже хихикнул. Потом сильнее, и раскашлялся долгим сухим смехом. С трудом успокоился, взял со столика свой стакан с чаем, подтолкнул Аслана плечом.

— А чего он смеялся?

— Кто? Шаумян?

— Вай!

Стакан выпал из рук и разлетелся вдребезги. Старик, дрожа, достал из кармана видавший виды платок и кинулся вытирать туфли Шаумяна. Тот поднял проводника и усадил его рядом.

— Что с вами?

— Он сказал… Он сказал, что вы и есть тот Шаумян!

— Он правду сказал.

— Вай!

Старик привстал и испуганно оглядел Степана Георгиевича.

— Может, ты и армянин, но не Шаумян, — он успокоился и вдруг рассмеялся. — Хитрец. Ха-ха-ха! Шаумян он не такой. Он другой совсем. Ха-ха-ха. Ну и шутник! — Он покачал головой и пошел за веником, прислушиваясь к тому, что делается в купе, где заперты бандиты… Что-то подозрительно тихо, из щели несет свежим ночным воздухом. Неладно что-то. Старик вызвал Аслана, шепнул ему на ухо. Аслан взял наган.

— Вы куда? — остановил его Шаумян.

— Старик уверяет, что наши «визитеры» сбежали.

— Пойдемте, — Степан Георгиевич вытащил из кучи отобранного оружия маузер.

Купе было пусто. В выбитое окно со свистом врывался ветер.

Аслан расстроился.

— Надо было связать.

Они вернулись к себе, прикрутили фонарь и легли не раздеваясь. Поезд шел без остановок, укачивало. Степан Георгиевич повернулся на бок и скинул туфли.

— Аслан, если не хотите спать, расскажите о себе.

— А что рассказывать, Степан Георгиевич? Пока в моей жизни не было ничего интересного.

— И все-таки.

— Отец был простым крестьянином, а меня хотел вывести в люди. Дома отказывал себе во всем, чтобы молла научил меня читать, писать, считать. Потом отец решил перебраться в Баку. В селении почти все отбирали беки, думал, что в городе будет полегче. Мне было девять лет. Распродали все и приехали в Баку. Отец устроился на промысел в Балаханах, жили в семейном бараке.

Вам не надо объяснять, что это такое. Страшно вспомнить! Вечные, скандалы, грязь, пьянство, болезни, смерти… Мать и сестра умерли, мы остались с отцом. Он стал пить, я бродил по городу. Как-то в Маиловском театре понадобился мальчишка-курьер. Я попался под руку. Спал за кулисами. И любил театр. Актеры обращались со мной ласково: учили русскому в немного по-французски, дарили конфеты, приносили из дома одежду, костюмерша перешивала ее на меня. Я не пропускал ни одного спектакля, многие роли знал наизусть, страстно мечтал когда-нибудь сыграть на этой сцене настоящую роль.

Однажды заболел мальчик, который исполнял роль маленького принца в дурацкой мелодраме. Нужно было искать замену или возвращать зрителям деньги. Я пошел к режиссеру я прочел перед ним наизусть всю роль. Он был потрясен. Через десять минут меня загримировали, нарядили, припудрили и вытолкнули на сцену… Не помню, что и как я играл в тот вечер. Наверно, не так уж плохо — зрители хлопали, а директор после спектакля подарил мне шоколад.

И пошло. Меня учили носить костюмы, танцевать, драться на шпагах. А главное — читать и любить книги. Роли мне поручали разные, но почти все я играл с упоением. Наверно, потому мне многое давалось легко: я схватывал образ целиком — мысли, костюм, походку. Так пролетело восемь счастливых лет. Отец приходил домой все реже, а однажды пропал. Я нашел его уже на кладбище. Тогда мне уже платили деньги, и я снимал небольшую комнатку на Чадровой. Играл и продолжал учиться играть по-настоящему. Мне придумали псевдоним: А. Крылатов. Однажды я репетировал роль Ромео. Джульетту должна была играть совсем юная актриса. Она приехала к нам из Ростова. Тонкая, трепетная, добрая. Мы встретились и решили не разлучаться…

И тут война. Я, как дурак, сам ушел на фронт. Уже в окопах узнал, что у меня родилась дочка. Тамилла. Дальше… Фронт — смерти, фронт — госпиталь. В армии заново передумал всю свою жизнь. Повезло — встретился с настоящими людьми, вступил в партию. В конце шестнадцатого года заболела жена. Я приехал поздно, застал одну дочь. — Аслан умолк.

Шаумян тоже помолчал, спросил:

— Где она сейчас, дочь?

— У старшей сестры в Шемахе… Получил задание комитета,