Голоса Серебряной страны. Краткая история Аргентины - Эсекьель Адамовски

Ближе к концу века интеллектуальная сфера переживала настоящий расцвет, движимая идеями позитивизма и верой в науку и прогресс. Ее общий тон был оптимистичным, хотя она и содержала критический взгляд на зло «современной жизни», риски массовой политики и препятствия на пути прогресса в странах Латинской Америки (обычно это воспринимали как неудачи на расовой почве). Среди выдающихся деятелей были Хуан Агустин Гарсия, Агустин Альварес, Хосе Мария Рамос Мехия, Карлос Октавио Бунге и Хосе Инхеньерос[120].

Школьная культура и литературная культура в целом прививали националистические чувства. В школах не было недостатка в символах, историях и патриотических ритуалах, которые поощряли в учениках гордость за то, что они аргентинцы. То же самое касалось и военной службы, обязательной для молодых людей с 1901 года.

Бартоломе Митре, которого считают отцом аргентинской историографии, написал первое повествование о национальной истории, очевидно, с точки зрения, благоприятной для его партии. «История Бельграно и аргентинской независимости» (Historia de Belgrano y de la independencia argentina), опубликованная в 1858–1859 годах, приписывала Буэнос-Айресу ключевую роль в достижении независимости и национального прогресса. Буржуазия и политики города, коммерция и дух свободной торговли, пронизывавшие его, сыграли решающую роль в окончательном торжестве свободы и цивилизации. С другой стороны, сельские пространства и внутренняя часть страны представали как места узкого локализма, отсталости и бурной демократии, которая могла найти выход только благодаря импульсу портеньо. Федеральных каудильо описывали в резко негативных терминах или просто игнорировали.

По мнению Митре, центральным компонентом успеха аргентинцев на пути к эмансипации и прогрессу было преобладание «европейской расы» среди населения Рио-де-ла-Плата, что отличало его от других менее развитых латиноамериканских стран. Благодаря широко доступной книге Митре и другим, дополняющим ее (например, «Факундо» Сармьенто), несколько поколений научились представлять себе национальную историю и чувствовать себя аргентинцами.

Часто говорят, что национализм, насаждаемый либеральными элитами, был «гражданским», а не «этническим» или «культурным», как это будет в следующем столетии. То есть он призывал людей всех происхождений идентифицировать себя с законами и государством, но не отстаивал никакого сильного представления о некоем однородном «национальном существе», имеющем ту или иную конкретную черту. Однако это неверно. Неявно либеральный национализм предполагал «отличительно аргентинскую» этническую принадлежность и культуру европейского происхождения.

Идея о том, что Аргентина была исключительно белой и европейской, на рубеже веков подкреплялась распространением мифа о «плавильном котле», согласно которому все этнические группы, населявшие страну, старые и новые, уже слились и создали однородную «аргентинскую расу». Концепция плавильного котла может показаться инклюзивной, но она скрывала неявную этническую и расовую иерархию: она утверждала, что все «расы» слились в одну, но в то же время – что это слияние привело к появлению новой, белой европейской расы. Присутствие метисов, темнокожих и коренных народов свели к минимуму, утверждалось, что их вклад, как биологический, так и культурный, исчез, смытый большой волной иммиграции. Как сказал в 1915 году родившийся в Италии Хосе Инхеньерос, время преимущественно метисской «Аргентины гаучо» закончилось: современная Аргентина уже была «белой».

Как открытый расизм поколения Сармьенто, так и более завуалированный расизм поколения Инхеньероса оказали глубокое влияние на то, как общество воспринимало себя и как каждая группа представляла себя публично. Речи, осуждающие все, что не было европейским, сопровождались преднамеренными усилиями сделать присутствие небелых невидимым. Вскоре власти объявили, что темнокожих аргентинцев практически не осталось и что индейцы находятся на грани вымирания. Оба утверждения были ложными, но перепись населения 1895 года определила, что нет смысла подсчитывать «жителей, которые не принадлежат к белой расе», поскольку их практически не существовало. Таким образом, они исчезли из статистики. В школах учили, что индейцы и темнокожие аргентинцы являются пережитками далекого прошлого. Визуальная культура, от изящных искусств до журнальных иллюстраций, воспроизводила изображения аргентинцев, которые неизменно имели светлый цвет кожи и европейские черты лица.

Жители, чьи тела и история не соответствовали этому идеалу, испытывали давление, и многие (хотя и не все) скрывали свою принадлежность к определенным группам. Коренные народы пампасы и патагонцы и выходцы из других мест пытались выдать себя за «креолов» и во многих случаях воздерживались от обучения детей своему языку и культуре. Сообщество афро-портеньо, которое в 1880 году было многочисленным, имело собственные газеты и ассоциации и сильное общественное присутствие, внезапно стало невидимым. Лидеры внутри сообщества афро-портеньо сами обсуждали наилучший способ интеграции в нацию. Некоторые утверждали, что они должны сделать это как меньшинство с особой и специфической культурой, которая не была белой, но тем не менее была частью аргентинского народа, значит, ее следовало уважать. Это была рискованная позиция, поскольку она бросала открытый вызов идее европейской нации, которую отстаивали элиты, и в то же время принимала на себя стигматизации ассоциации с «варварством» Африки.

В конце концов возобладала противоположная позиция: играть наверняка, оставить в стороне любые различия и интегрироваться, пользуясь тем, что закон гарантирует всем равные права. Таким образом, газеты афро-портеньо призывали читателей изменить свое поведение, забыть ритуалы и одежду предков, отложить в сторону свои ритмы, танцы и инструменты и вместо всего этого принять то, что имеет европейское происхождение. Идея состояла в том, чтобы смешаться с остальным населением. Лучше было оставаться незамеченным. Давление сработало: хотя некоторые и протестовали (и в частном порядке, почти тайно сохраняли религиозные и культурные практики африканского происхождения на протяжении десятилетий), афро-портеньо стали невидимыми. Похожие процессы происходили и в других частях страны.

Сообщения, образы и нарративы, которые элиты передавали через письменную культуру и школьную систему, были действительно мощными и создавали устойчивые идентичности. Тем не менее популярная культура все же смогла придумать свое собственное содержание, которое порой расходилось с государственным и бросало вызов его предположениям. Так же как элиты предлагали нарративы, ценности и символы для определения того, что является Аргентиной, народ вносил свой вклад, хотя и более фрагментарно и менее систематически. Одним из лучших примеров был удивительный рост креолизма[121].

Феномен начался с оглушительного успеха «Гаучо Мартин Фьерро» (El gaucho Martín Fierro). В 1872 году его опубликовал Хосе Эрнандес[122], один из нескольких федералистов, искавших способ вновь взойти на политическую сцену Буэнос-Айреса, которая стала враждебной по отношению к ним. В порыве энтузиазма, о котором он пожалел, Эрнандес поддержал восстание Лопеса Хордана, что сделало его изгоем. В период смятения, когда он был уверен, что его журналистская карьера окончена и он должен забыть о политических устремлениях, Эрнандес написал «Мартина Фьерро».

Поэма задумывалась как осуждение правительства Сармьенто, ведь он отвернулся от сельского населения. Собственные страдания Эрнандеса в этом роковом контексте позволили ему наблюдать за страной с точки зрения ее самых