Три судьбы - Виктор Иванович Носатов

Меня бросили в одиночку и словно забыли. В камере было довольно сыро. В забранное толстыми прутьями окошечко дневной свет даже не пробивался, и я считал дни по тому, как гасла и загоралась тусклая лампочка под потолком да по тюремной баланде, которую три раза в день приносил молчаливый надзиратель.

Первое время, пока привыкал к камере, тесные, сырые бетонные своды не давили, и я находил себе какое-то занятие. Медленно, день за днем, вспоминал свою молодость, фронтовые будни, работу в школе. Мозг напряженно искал причины ареста.

«Во-первых, могли вспомнить, что отец и старшие братья пропали без вести», – думал я, припоминая хождение по инстанциям в поисках родных.

– О врагах народа справок не даем, – прямо сказал прокурор, когда я пытался узнать о судьбе родных, и посоветовал: – Не пытайтесь наводить о них справки.

Наговорил в отчаянии прокурору много резкого, что накипело в душе после войны.

Прокурор устало посмотрел на меня и добавил:

– Когда-нибудь вы своей несдержанностью подведете и себя, и своих близких под монастырь.

Уже позже понял, что этот седой, хотя и нестарый, уставший человек мог поломать ему жизнь еще тогда. Того, что наговорил, было вполне достаточно, чтобы попасть под статью.

«Кто его знает, может, вспомнил прокурор те слова, да доложил куда следует?» – подумал я.

Эта версия казалась мне наиболее правдоподобной.

Ну что же, думаю, рано или поздно за свои слова придется отвечать.

В глубине сознания теплилась мысль, что фронтовику, орденоносцу, гвардейскому разведчику, дважды раненному в боях за Родину, будут какие-нибудь послабления. Может быть, даже дело обойдется просто разбирательством и скоро отпустят.

Но дни шли, а меня даже не вызывали к следователю, не предъявляли обвинение, не допрашивали.

Так прошла первая неделя. Неизвестность тяготила больше всего. Вторую неделю уже не находил себе места, то сидел, скрючившись на топчане, то мелкими шажками мерил углы своей одиночки.

Несколько раз ловил себя на том, что разговариваю вслух. Действительность казалась иногда продолжением сна, а сон – продолжением действительности.

«Так можно и свихнуться», – подумал однажды, уже в конце второй недели заключения, и что было сил начал тарабанить в обшитую металлом дверь. Под сводами тюрьмы гулко отдавались отчаянные удары. Вскоре понял, что это были удары в никуда, в пустоту. Отошел от дверей. Кожа на руках была сбита. От жгучей боли пришел в себя.

«Что ты делаешь, ну, разобьешь руки, потом голову, чего ты этим добьешься?» – пронеслась умиротворяющая мысль.

Боль хоть ненадолго отвлекла мысли от давящей громады камеры. Даже вздрогнул от неожиданности, когда в двери звякнула задвижка замка, потом открылась небольшая дверца, на которую молчаливый надзиратель поставил алюминиевую тарелку с жиденьким супчиком, кружку чуть подслащенной водички, положил два куска черного черствого хлеба. К моему удивлению, рядом с обедом стоял небольшой пузырек с йодом.

«Значит, они все слышали!» – промелькнула радостная мысль.

Через несколько дней, когда руки немного поджили, снова повторил свой опыт.

Вторая попытка увенчалась успехом. Дверь с шумом распахнулась, и впервые за две с лишним недели увидел перед собой человека. Это был, по всей видимости, конвоир. Разглядев меня в полумраке темницы, твердо сказал.

– К следователю.

У следователя узнал, что обвиняют в пособничестве фашистам. Что за те несколько дней, что находился в плену, меня успели завербовать гестаповцы. Что имел с ними связь, находясь на различных участках фронта, и наконец, что мои хозяева направили меня в этот городишко, чтобы подрывал боеготовность Красной Армии, как-то саботировал обучение юношей военной подготовке, что и делал, проводя вместо строевых и тактических занятий классные и рассказывая о войне неправду, обливая грязью победоносную Рабоче-Крестьянскую Красную Армию.

Обо всех этих немыслимых деяниях у следователя были показания учителей и военкома. Словно ставя последнюю точку, тот заявил:

– Военком майор Васильев, который рекомендовал тебя в школу военруком, во всем сознался. Он был завербован гестапо и поставлен резидентом фашистской разведки в районе. По прибытию в район он распределял агентов, которых ему передали гестаповцы, на ключевые места, чтобы им легче было выполнять свои диверсионные задания.

От такого обвинения я в первую минуту опешил. Не знал, что на это можно сказать. Это было для меня словно гром среди ясного неба по своей фантастичности и неимоверности. Не дожидаясь, пока что-то скажу в свое оправдание, следователь закрыл папку, вызвал конвоира и сухо буркнул:

– В камеру, пусть там подумает на досуге о своих злодеяниях. Как только надумаешь давать показания по этому делу, вспомнишь своих сообщников, дай знать надзирателю, – не глядя на меня, бросил следователь.

– Да не барабань в дверь больше, не тревожь своих сотоварищей. Для того, чтобы вспомнить о своих враждебных деяниях, нужна гробовая тишина, – скривив рот в презрительной улыбке, словно радуясь всплеску своего остроумия, добавил он и показал знаком конвоиру увести меня.

Потом был суд при закрытых дверях, обвинение в пособничестве фашистам и срок в двенадцать лет.

В вагоне-скотовозе, куда было напихано осужденных, как сельдей в бочку, повезли в Красноярский край. Несмотря на весну, которая шумным звоном капели и дурманящей свежестью встретила нас, когда всех, скопом, выгрузили на каком-то таежном полустанке, вечером были еще морозы. Всю партию разместили на пятачке в несколько гектаров плоской, как стол, безлесной земли, огороженной двумя рядами колючей проволоки, с высокими сторожевыми вышками, расположенными на равном расстоянии друг от друга по всему периметру.

Снег уже почти растаял, и по всему лагерю была грязь, которую подмораживало лишь к утру. Днем она расквашивалась, словно тесто, и, казалось, отбирала у полуголодных заключенных последние силы. Каждый шаг по такой мешанине давался с трудом.

В первые несколько дней, пока новый лагерь обживался на новом месте, кормили хуже, чем в эшелоне, так что люди старались поменьше бродить по территории лагеря, а выбрав место посуше, отсиживаться. Это охране скоро надоело, и под видом того, что нельзя кучковаться у колючей проволоки, а это были места повыше, заключенных начали перегонять с одного места на другое. Обессилевших поднимали с собаками, пуская зачастую в ход приклады винтовок и широкие кованые сапоги.

Я старался держаться в середине толпы, и поэтому такого обхождения в первое время не испытывал.

На второй или третий день после приезда в лагерь выдали белые лоскутки с черными цифрами, приказали пришить на грудь и на спину, потом зачем-то еще на колени.

Мне достался номер 35711.

Его-то запомнил на всю жизнь. После этого несколько раз в день начали устраивать переклички. Заключенных строили посреди лагеря, прямо в самой грязи. После этого по угодливо перекинутым охраной мосткам к середине