Три судьбы - Виктор Иванович Носатов

Потом был плен. Сортировочный концлагерь. Колонна. Каждый шаг давался ему с трудом. Если бы не помощь товарищей, хлопнули бы его немцы-охранники, как собаку. Если бы не партизаны, удачно закончившие операцию по освобождению пленных. Потом был партизанский госпиталь. Долечивался он уже за линией фронта, далеко в тылу, в небольшом русским городишке. Давно это было, а до сих пор в памяти осталось добро женских рук. Рук врачей, медсестер и санитарок, рук солдаток, которые частенько ходили к госпиталю, угощали раненых чем бог послал и все выспрашивали у них о своих сынах и мужьях…

На глаза набежала слеза, навеянная воспоминаниями, и старик-нанаец незаметно для Алексея смахнул ее рукавом.

– Расскажу-ка я тебе не о войне и не о Победе, которую каждый из нас тогда приближал как мог, а о том, как встретили меня, победителя, – он горько усмехнулся, – после войны. Только духи тайги знают, что тебе я такой встречи никогда бы не пожелал, – с трудом выдавливая из себя каждое слово, начал свое повествование Орокан.

7

– Пришел я домой только в конце сорок пятого года. По госпиталям скитался. Да только дома-то уже не было. Мать померла, так и не дождавшись с войны отца со старшими братьями. Родственников пораскидало по белу свету, а те, что еще оставались в нашем гасяне (поселении), меня почти и не помнили. Чужим я там оказался. Решил в райцентр податься, благо что мужские руки после войны везде спросом пользовались.

Решил сразу к военному комиссару зайти, все-таки свой брат-солдат. Надраил медали, у меня их три было, орден почистил и явился в военкомат при всем параде. Майор-военком и в самом деле фронтовиком оказался, был ранен, ходил, припадая на правую ногу, опираясь на палочку. В общем, вспомнили войну, выпили.

Попросил я его устроить меня в охотничью артель, но майор, объяснив, что после войны стрелков в тайге и так достаточно, предложил мне подучиться заочно в педагогическом училище, чтобы преподавать там военное дело. Я, не раздумывая, согласился. Учился в училище и в то же время учил мальчишек тому, чему научила меня война. Только вижу, интереса у школьников к этому делу мало. Какие, к черту, там переползания и строевые приемы, когда от голодухи животы сводит?

Я ребят своих меньше на строевую гонял, больше о войне рассказывал. О трудностях больше, а не о победах. Ребята слушали с интересом, разинув рты. Что ни говори, а подобные уроки были для них куда лучше, чем безнадежная, изматывающая неокрепший изголодавшийся организм муштра. В школе познакомился с молоденькой учительницей. Анной ее звали. Приехала в нашу глушь по комсомольской путевке. Учила детей русскому языку и литературе.

Она часто задерживалась в школе допоздна. Домой обычно вместе ходили, благо что жили рядом, в обшарпанном бараке.

Интересная была девушка, с характером. На многие стороны жизни раскрыла мне глаза. Никогда не задумывался я об искусстве. За свою жизнь и книги ни одной не прочитал. Научился-то русскому языку да письму в армии, на фронте. А там не до книг было.

А Анна, пока мы шли до нашего пристанища, рассказывала мне целые страницы из своих любимых книг наизусть. Больше всего любила Островского. «Как закалялась сталь» была ее настольной книгой, ее моральным и жизненным уставом. На этой почве мы часто спорили. Я хотел уверить ее в том, что не все, о чем с таким упоением писал Островский, особенно о войне, правда. Ведь я сам на себе испытал лихолетье войны. Ее трагизм, ее бесчеловечность и жестокость.

Рассказывал ей о красных командирах, которые без всякой артподготовки кидали нас на голые, укрепленные фашистами высоты. Она не верила этому. Возмущенно доказывала, что этого быть не может. В общем, в один из таких споров, когда Анна метала в меня громы и молнии, я предложил ей выйти за меня замуж. Она согласилась.

До свадьбы оставалось несколько дней. Мы с Анной решили зайти к военкому, пригласить на наше маленькое торжество. Но из кабинета почему-то вышел незнакомый нам худощавый, совсем еще юный на вид капитан и, подозрительно окинув нас пронизывающим взглядом, сказал, что прежний военком здесь уже больше не работает, и захлопнул дверь. Мы, откровенно говоря, были обескуражены таким сообщением. Я рассказал ей, что еще месяц назад разговаривал с ним. Ни о каком перемещении военком не говорил.

И все-таки даже это недоразумение не испортило нам настроения.

– Молодость, молодость, – с горечью в голосе сказал старик и замолчал.

Алексей понял, что ему нелегко вспоминать эти дни. Он хотел даже остановить его, зачем тревожить прошлое, но Орокан продолжал:

– Мы были заняты заботами о предстоящей свадьбе. Анна готовила мне сюрприз и даже краешком глаза не давала посмотреть мне на свое простенькое подвенечное платье. Она только с восторгом рассказывала, как это платье ей к лицу, что в нем она покорит мужскую половину гостей и вызовет острую зависть у женской. Она много смеялась в тот день. А я любовался ямочками на ее худых щечках. Ямочки появлялись сразу же, как только Анна раскрывала в улыбке губы. Мы уже подходили к своему общежитию, когда выехавший невесть откуда черный «воронок» резко затормозил рядом. Из машины выскочили три не знакомых мне человека. Один, постарше, стал на нашем пути.

– Оракан? – тихо спросил он.

– Да, – недоуменно сказал я.

– Прошу проехать с нами, – сказал старший, два его товарища стали у меня по бокам, словно думали, что я могу куда-то сбежать. Смутное подозрение шевельнулось у меня. Наверное, кто-нибудь из учителей рассказал кому надо о моих нелицеприятных высказываниях о войне.

Анна смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она была напугана. Глаза ее растерянно перебегали с моего лица на лица внезапно возникших «привидений» явно из НКВД.

– Анна, знай, я ни в чем не виноват, – только и успел сказать я, исчезая в чреве громоздкой черной и внутри, и снаружи машины. Когда машина поехала, я посмотрел в заднее окно и увидел, что Анна по-прежнему стоит посреди дороги, такая одинокая, такая растерянная, пришибленная внезапным горем, что я сделал движение, словно хотел выброситься из машины и бежать к своей любимой, чтобы хоть на мгновение утешить ее, вселить надежду, сказать хоть несколько слов, что я не виновен, что это все недоразумение, что там разберутся и меня скоро выпустят, но по бокам сидели два крепких молодца с равнодушными лицами и несокрушимыми подбородками.

Потом – томительное ожидание и неизвестность.