Три судьбы - Виктор Иванович Носатов

– Вы все здесь враги народа. Но это для народа. А для меня вы рабочая скотина. Вот ты какое преступление совершил? – спрашивая, он тыкал пальцем в гущу строя. Если заключенный по какой-то причине запаздывал или не замечал устремленного на него пальца и режущего презрением взгляда, с мостков в грязь кидались два охранника и грубо вытаскивали очередную жертву пред очи отца-командира.

Заключенный обычно что-то еле-еле лепетал.

Это начальнику лагеря, естественно, не нравилось, и он требовал, чтобы заключенный рассказывал о своем преступлении громко-громко. Пока шла такая или подобная тренировка, все стояли по колено в грязи и ледяной воде.

Стало немного легче, когда нас начали гонять на строительство нефтеперегонного завода. Кормили сытнее, да и сердобольные жители городка кое-что из съестного бросали. Хоть на несколько часов я чувствовал себя свободным человеком. Свободным от издевательств и оскорблений охранников.

Конечно, не все из них были сволочами. Были и такие, что жалели нас, делали какие-то послабления, передавали на волю весточки. Но такие долго не задерживались в лагере, там был свой отбор, у сытного корыта оставались только те, кто мог доказать начальнику свою жестокость и ненависть к врагам народа, кто мог зарекомендовать свою лояльность к лагерному режиму. – Старик нанаец замолчал, глядя в одну точку, в угол.

– А что стало с вашей невестой? – прервал молчание Алексей.

Орокан встрепенулся.

– С Анной? – переспросил он. – Она отказалась от меня, – тяжело вздохнув, сказал он, – нам разрешалось писать не больше одного письма в год. Я писал Анне, чтобы не забывала меня. Но в ответ не получил ни одной весточки. Я упорно писал, затем и во второй, и в третий, и в четвертый год, пока последнее письмо не пришло с отметкой «Адресат выбыл». Только тогда я понял, что снова остался один на белом свете. Так тоскливо стало, что руки хотел на себя наложить. Если бы не один мудрый старик, не было бы меня сейчас в живых. Никому ничего о последнем письме я не говорил, смурной все время ходил, ни с кем не разговаривал. А дедок почувствовал как-то, что меня что-то мучает. На работу вызвался однажды вместе со мной. Бревно ручными пилами на доски распиливать. Пилим час, пилим два.

– Что пригорюнился, человече? – неожиданно спросил он.

Так по-доброму, с такой заботой в голосе спросил, ну и рассказал я ему обо всем.

– Вот так-то, дед, – говорю.

– Да не дед я, с чего все взяли. Немногим вас старше, правда, это у меня уже второй лагерь. После побега сюда меня упекли.

– Неужели бежал? – удивленно спрашиваю, уж очень не верилось, что этот рано постаревший человек, кожа да кости, может побег совершить. Да и куда здесь бежать? Тайга кругом. Или с голову помрешь, или чалдоны властям выдадут, им за это большое вознаграждение давали. И он рассказал о своем неудачном побеге.

Мне после горького рассказа старика стыдно стало. Сколько тот пережил, а жив, да еще другим советами помогает.

– Будем жить! – решил я.

Заметив в моем настроении изменение, старик похлопал меня по плечу, и, ничего не сказав, снова принялся за работу.

Вот так десять лет в лагерях и промаялся. На два года раньше по амнистии выпустили. Выпустить-то выпустили, а в глазах всех людей я так и остался преступником.

Приехал в тот же городок, где меня арестовали. На работу никто не берет, все косятся. С тех пор и началась моя маета по всему свету. Где только ни был, кем только ни работал, но, когда понимал, что товарищи по работе начинают догадываться о моем прошлом, бросал все и уходил, от греха подальше.

Правда, здесь, в этих горах, надолго осел. Лет десять уже здесь травами кормлюсь. Начинал лесником, потом, когда начальство узнало о моей судимости, поползли разные кривотолки, сплетни. Заставили меня уволиться. Но уходить отсюда уже не захотел, за мной оставили землянку, еще с военной поры построенную, которых в лесхозе достаточно, и там уже никто не живет. Угол есть. Лесники знают о моей судьбе и сочувствуют, помогают кой-когда. Вот так и живу, хлеб жую.

Орокан улыбнулся своим беззубым ртом, на лбу у него сразу же обозначилось множество глубоких морщин. Это была улыбка мертвеца, если бы не тусклый, но добрый блеск узких, повидавших все на своем веку глаз.

Алексей смотрел на старика и ничего не мог сказать. В горле появился комок. Он судорожно сглатывал его, но комок, словно камень, заполнял не только горло, но и все его израненное сознание. Он почувствовал, как в висках застучала кровь. Тук, тук, все громче и громче, голова почему-то пошла кругом, во рту пересохло, непроизвольно затряслась упавшая на подушку голова, конвульсивно цеплялись за топчан руки. Он словно и жил, и дышал, и словно проваливался куда-то в глубокий, бездонный колодец, так же как во время приступов в госпитале.

Очнулся Алексей лишь только под утро, когда в окно уже крался новый день. Его тошнило. Ныли все суставы, все тело. Рядом хлопотал сердобольный Орокан.

– Ну что наделал глупый старик, совсем спятил. Зачем рассказал о своей горемычной жизни? – с болью в голосе говорил он, меняя на голове Алексея компресс, пахнущий чем-то терпким и до боли знакомым.

«На валерьянку похоже», – мелькнуло в голове.

Алексей застонал, хотел перевернуться на бок, но добровольный лекарь замахал на него руками.

– Лежи спокойно, сынок, потерпи немного, сейчас заснешь.

И в самом деле, веки вдруг стали тяжелеть, и Алексей тотчас погрузился в глубокий легкий сон.

Старик не отходил от его топчана несколько дней, пока не удостоверился, что Алексей достаточно окреп. Он лишь один раз исчез куда-то на несколько часов, а возвратившись из похода, показал ему литровую банку, полную золотистого меда. Алексей и не знает, когда старик спал, сколько бодрствовал и колдовал над ним. Поил какими-то настоями, тер поясницу каким-то пахучим, жгучим кремом, кормил мясным бульоном.

Заботы старика не пропали даром. На пятый или шестой день после приступа Алексей встал с топчана. Кружилась голова, чувствовалась еще слабость во всем теле, но он, опираясь на своего лекаря, уже мог гулять во дворе. Усевшись на лавочку возле домика, с удовольствием вдыхал прохладный, настоянный на хвое и полевых цветах воздух.

Когда Алексей украдкой смотрел на старика, у него на глазах выступали слезы.

«За что, за что его, настоящего героя Великой Отечественной, только за то, что он оказался в