Три судьбы - Виктор Иванович Носатов

сверху, предварительно высыпав содержимое, уложил мешок. Всю эту конструкцию он подвинул к лежащему в траве Алексею. Осторожно перекатил его на самодельные носилки, густо пахнущие хвоей, взялся за концы жердей, развернулся так, что Алексей оказался головой вверх, и осторожно начал спускаться. Концы жердей, опирающиеся на землю, легко пружинили, амортизируя каждый шаг старика.

Алексей чувствовал себя в носилках словно в люльке.

Спуск они преодолели быстро, но, когда старик вышел к высокому забору и направился вдоль него по широкой тропинке, силы оставили его. Он опустил носилки и прилег на траву рядом с Алексеем.

– Я все хочу спросить, – словно заглаживая свою несдержанность, начал Алексей, – что ты делал на горе?

– Что делал? – тяжело дыша, переспросил таежник. – Женьшень-корень искал.

– А зачем он нужен, этот корень?

– Людей лечить. Я хотел продать найденный корешок.

– Что-что? – удивленно переспросил он старика.

– Жить ведь на что-то надо, вот и продаю людям, кто нуждается, остальное в аптеку сдаю.

– А-а-а. Травник, значит, – догадался Алексей, – но, судя по возрасту, ты уже давно на пенсии должен быть.

– Должен, но не обязан, – горько усмехнулся он, – вот поэтому и добываю себе пропитание, чтобы в дом престарелых не направили. Мои сородичи редко на пенсии прозябают, ведь для нас тайга – дом родной! Для гольда считается большим счастьем самостоятельно убыть на свою последнюю охоту.

– А что, у тебя родных никого, что ли, нет? – участливо спросил Алексей.

– Так получилось. За всю жизнь так и не смог семьи завести.

Ответы нанайца вызывали все больше и больше вопросов. Чем больше тот говорил, тем загадочнее становился.

– А у меня уже есть и жена, и дочь, – неожиданно для себя похвастался Алексей.

– Я за тебя рад, – грустно, с какой-то потаенной завистью сказал старик, – семья – это самое главное дело человека. Без семьи прерывается род, старики остаются один на один со смертью.

– Но почему ты так и не обзавелся семьей, ведь сам говорил, что удачливым охотником был.

– Эх, сынок, – задумчиво сказал старик, – мне пришлось через такое в жизни пройти, что и врагу не пожелаешь, спаси и сохрани таежные духи от этого других.

– Да-а-а, – понятливо протянул Алексей, – война есть война, что может быть страшнее.

– Есть что и пострашнее войны.

– Разве есть, что страшнее войны?

– Есть, сынок, есть, – твердо сказал старик и, взявшись за ручки импровизированных носилок, потащил свою нелегкую ношу дальше.

6

Уже вечерело, когда Орокан наконец-то доплелся со своей тяжелой ношей до сторожки. Затащил Алексея вовнутрь, положил на деревянный топчан. Раздел донага и со знанием дела осмотрел с ног до головы.

Алексей не препятствовал этому молчаливому осмотру.

– Да-а-а, – озабоченно проговорил он, – а я думал, что ты шутишь, говоря о старых ранах. Где это тебя так?

– В афгане, – коротко сказал Алексей.

Особенно выделялись рубцы от ранений на ногах. Старик несколько раз провел по ним своими сухощавыми пальцами. Потом более тщательно прощупал все позвонки на спине.

– Я не заканчивал медицинского института, но мне часто приходилось лечить людей травами. Кое-какой опыт имеется. Если ты доверишься мне, я за неделю-две тебя на ноги поставлю. Или хочешь, чтобы я «скорую» вызвал?

– Нет, не надо. А то опять в госпиталь упекут, – замахал руками Алексей, готовый принять самые страшные муки у этого малознакомого, но доброго старика, чем снова терпеть госпитальные правила.

Постелив на топчан матрас, Оракан накрыл его простыней, помог Алексею поудобнее лечь на спину, накрыл одеялом.

– Полежишь несколько дней на топчане, с позвоночником шутки плохи, так что терпи.

– Там у меня на кухне кой-какая еда осталась, поужинать бы не мешало, – предложил Алексей.

– Хорошо, я сейчас подогрею.

Старик вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Послышался звон посуды. Вскоре в нос ударил ароматный запах жареной картошки с мясом.

У Алексея от голода аж засосало под ложечкой.

«Вот тебе и прогулка, – подумал он, – хотел к обеду вернуться, а добрался только к вечеру, да еще в таком виде».

Рано или поздно он оклемается, и все будет как прежде, в этом Алексей нисколько не сомневался. В госпитале его состояние было намного хуже. Только там он боролся за свою полноценную жизнь самостоятельно, а здесь рядом добрый человек, который хочет поставить его на ноги. Хоть не привык он с первого раза кому-либо доверяться, в старика поверил сразу, не отдавая себе отчета, почему.

Во-первых, наверное, потому, что тот мог его просто бросить в беспомощном состоянии, но не бросил. Во-вторых, он мог просто обещать ему, что сообщит о случившемся кому-нибудь и уйти, но вместо этого тащил его до самой сторожки. А в-третьих, ему импонировала мудрая убежденность старика в свою лекарскую удачу.

«Все-таки хорошо, что Оракан встретился на моем пути, что все так получилось, – думал Алексей, прислушиваясь к кухонным шорохам, – что ни говори, а одиночество изрядно надоело. Вдвоем не так скучно будет», – пронеслась радостная мысль.

– А вот и мы, – донесся с порога голос старика.

Он подвинул стол к самому топчану, поставил скворчащую сковороду на него. Потом собрал подушки с других коек и подложил их Алексею под спину.

Вскоре хрустящий картофель исчез со сковороды. Алексей удовлетворенно откинулся на спину.

– Лафа, – умиротворенно произнес он.

Старик отломил кусок черного хлеба и, аккуратно собрав жирные остатки со дна сковороды, отправил в рот. Долго жевал.

Алексей в это время незаметно за ним наблюдал.

У старика не было передних зубов. Когда он открывал рот, то вместо белых резцов были видны какие-то черные обломки.

«Да, старик, – подумал Алексей, – тебе, наверное, и в самом деле досталось в жизни…».

Закончив есть, нанаец унес сковороду, вилки и полбулки оставшегося после трапезы хлеба на кухню, слышно было, как он, что-то мурлыча себе под нос, шумно мыл и ополаскивал водой посуду. Вернувшись, он сел на пол у двери и начал неторопливо набивать табаком свою видавшую виды трубку.

– Орокан, – обратился Алексей к раскуривающему трубку нанайцу, – расскажи что-нибудь о себе, о своей жизни.

– А что рассказывать? В молодости был знаменитый в тайге мерген Орокан, потом солдат Орокан – на фронте, потом Орокан-сорви-голова – разведчик, потом Орокан – заключенный номер 35711. Позже кликали меня Орокан-охотник, а теперь называют Орокан-плешивый. А я так хочу, чтобы меня звали просто Орокан!

Старик замолчал.

– Ты помнишь, я сказал тебе, что в моей жизни было кое-что пострашнее войны.

– Конечно помню. Для меня страшнее войны пока что ничего еще не было. Но я еще только начинаю по-настоящему жить на свете, и в свои молодые годы заработал уже немало шишек. Ты же