Три судьбы - Виктор Иванович Носатов

плену, стерли из жизни, вычеркнули из всех человеческих списков, травили, гнули, унижали его, делали из него скотину? А он как был, так и остался добрым человеком. Кто же в этом виноват? Кто за это ответит? Следователь, который заводил заведомо ложное, подлое дело, начальник лагеря или кто-то повыше? Кого же во всем этом беззаконии винить?»

Алексей порадовался в душе, что не попал в плен к моджахедам.

«Ну и что ты радуешься? – вдруг решительно оборвал он радужную мысль. – Чем ты сейчас лучше старика Орокана? Так же, как и он, начинаешь жизнь с самого низа, будучи холуем-охранником. Молодой, а уже инвалид. И, главное, дела до тебя никому нет. Отвоевался, пришел, ну и живи как хочешь, как можешь. Заботься о себе сам. Лечи себя сам. Инвалидность ведь с пенсией давали, а ты, чувствуя себя здоровым, взял и отказался от этого. Ну и дурак же ты. Даже бумажки о том, что воевал в Афганистане, не дают. Похоронили гроб с чужими останками, а может быть, и пустой, и забота с плеч долой. А у тебя жена, хоть и неродная, но дочь. Ты должен их прокормить, чтобы чувствовать себя в глазах людей не приживалом, а настоящим мужчиной. Мужиком. А ты…».

Он выматерился про себя. От этого стало немного легче.

– Ну, что, будем жить, – повторил он слова ветерана-нанайца и, не дожидаясь, когда старик поможет ему подняться, встал и, осторожно ступая, зашел в дом.

8

Видя, что Алексей поправился и уже не нуждается в его заботах, старик собрал свою котомку и направился к воротам. Алексею не хотелось расставаться со своим новым знакомцем, но у того были свои дела, не мог же он вечно оставаться рядом с ним. Кто он ему? Не брат и не сват. Просто человек с изломанной судьбой. И все-таки, несмотря ни на что, старик стал для него родным, словно кровь из его ран смешалась с его кровью.

Когда они молчаливо подходили к калитке, послышался топот копыт и на поляну перед очи изумленного лесника выскочили красавцы-олени. Животные тоже пришли проводить доброго старика до дороги. Старшие, косясь на Алексея, подошли к нанайцу, дождались, пока тот вытащит несколько кусочков сахара из кармана, быстро их слизали с его черной шероховатой, как их языки, ладони и отскочили в сторону, давая дорогу молодым изюбрам.

Таежник достал сахар и осторожно, без резких движений, сунул несколько кусочков Алексею.

Тот вытянул ладонь с белоснежным лакомством и, глядя на телят добрым, поощрительным взглядом, ждал прикосновения их мягких губ.

Он мысленно, словно гипнотизер, повторял про себя: «Ну, подойдите, подойдите ко мне, я вас никогда не обижу. Ну, что же, вы…»

Но телята, тревожно прядая ушами, дробно переставляли копытца. Им хотелось лакомства, но они боялись нового для них человека.

Старший из изюбров грациозно, продолжая коситься на старика, подошел к Алексею и осторожно слизнул крайний кусочек сахара и спокойно отошел назад. Он словно говорил всем своим видом: «Ну, что же вы, глупыши, берите лакомство. Это добрый человек, и с ним надо обязательно познакомиться».

Один из телят, не выдержав испытания, подскочил к руке Алексея и, ткнувшись в ладонь теплой, влажной мордой, смахнул языком весь сахар и тут же отскочил подальше. За ним потянулся второй, но на ладони ничего уже не было, и теленок обиженно, хрипло замычал.

– Сейчас, подожди немного, – сказал ласково Алексей и торопливо направился к сторожке. Принес полпачки рафинада и в течение нескольких минут скормил сахар доверчивой семейке.

Поняв, что лакомство кончилось, вожак хрипло промычал несколько раз, и животные, послушные команде, в несколько прыжков исчезли под сенью леса.

– Ты береги их, парень, – словно оставляя завещание, сказал нанаец, – хотя что ты сделаешь, если припрется хозяин со своими полупьяными дружками и перестреляет их всех, так, ради забавы.

– Я не дам им стрелять, ведь это браконьерство, я обещаю вам это, – запальчиво промолвил Алексей.

– Они у тебя и спрашивать не будут, – усмехнулся старик.

– Может быть, выпустить их из этой ловушки?

– Толку-то, там другие браконьеры найдутся, а ты можешь сразу всего лишиться: и работы, и денег, а у тебя же семья, кормить ее надо.

– Вы правы, – задумчиво сказал Алексей, – но что же делать?

Они уже подошли к забору, и старик предложил присесть на скамейке, вкопанной у ворот.

– Такие люди, как твой хозяин, рано или поздно получат по заслугам. Ведь природа, в отличие от человека, не терпит над собой насилия. До вечера еще далеко, – после небольшой паузы, задумчиво промолвил он, – хочешь, я расскажу тебе одну старинную легенду. В ней много похожего. Просто жизнь через века повторяется. Легенду эту поведал мне мудрый охотник из соседнего гасяна. Я расскажу тебе все, что запомнил из его повествования, а ты поразмысли, раскинь мозгами, может быть, и найдешь какой-нибудь выход из сложившейся ситуации.

…Давным-давно земли Приамурья, среднего течения Уссури и Приморья населяли племена гольдов (нанайцев), нивхов (гиляков), а также орочей и удэгейцев, которые считали себя независимыми и не признавали ни Цинской, никакой другой власти. От Сихоте-Алинского хребта до самого моря простиралась эта поистине девственная земля, отличающаяся теплым и влажным климатом, изобиловавшая густыми таежными лесами, в которых водились самые разнообразные звери, а в реки и озера были богаты самой ценной рыбой. В ту пору из-за обилия там самых крупных и редкостных зверей, особенно высоко почитаемых в народе тигров, частенько потрясающих своими грозными рыками вселенную, эта экзотическая местность была отделена от всего окружающего мира не столько Сихоте-Алинским хребтом, сколько непреодолимой стеной мифических запретов, наложенных местными шаманами, и жила своим, обособленным мирком. О существовании этого своеобразного заповедника, охраняемого черной молвой, узнал однажды один из богатейших в Маньчжурии императорских чиновников, мандарин по имени Ювэй, большой любитель охоты.

И в скором времени заповедная жизнь звериного царства была разбужена топотом копыт, бряцаньем оружия, призывными звуками охотничьих рожков. Ювэй в сопровождении блистающей дородством и золотом свиты выехал на охоту. На большой поляне слуги растянули златотканый шатер, из многочисленных вьюков извлекли вина, яства и лакомства. До поздней ночи вздрагивали притихшие звери от львиных рыков, подвыпивших приближенных мандарина, которые для потехи своего повелителя, встав на четвереньки, изображали этаких бесстрашных царей природы. В напряженной, выжидающей тишине таежных сопок даже тигры молчали. Тихонько урча, они скребли своими острыми, как кинжалы, когтями кору замерших в испуге деревьев. Даже красавцы-изюбры, понурив свои грациозные головы, сбились в кучу, фыркая и хрипя, будто обсуждая внезапно налетевшую на их землю страшную напасть.

Наконец, сморенные усталостью и вином,