Римская Британия - Евгений Викторович Старшов

колонн. – Е.С.). Когда наши подошли к валу и пока бой велся при помощи метательных копий и стрел, наши потери ранеными и убитыми превышали потери врага; но, после того как, построившись черепахою, они раскидали кое-как сложенные и лишенные связи каменные завалы и разгорелась рукопашная схватка в равных условиях, варвары начали отступать на горные кручи. Но и туда устремились наши застрельщики и тяжеловооруженные воины, одни – осыпая противника стрелами, другие – наступая сомкнутым строем, между тем как ряды британцев, не прикрытых ни панцирями, ни шлемами, пришли в расстройство; если они оказывали сопротивление воинам вспомогательных войск, их разили мечи и дротики легионеров; а если оборачивались к легионерам, их поражали обоюдоострые мечи и копья воинов вспомогательных войск. Победа была полной; наши взяли в плен жену и дочь Каратака и принудили его братьев сдаться на милость победителя.

Сам Каратак бежал к царице бригантов, по имени Картимандуя, рассчитывая найти у нее пристанище, но, так как поверженный беззащитен, он был закован в цепи и выдан победителям. Это произошло на девятый год после начала войны в Британии[67]. Отсюда молва о нем, перекинувшись на острова и распространившись в ближних провинциях, достигла также Италии, и здесь все хотели увидеть того, кто в течение стольких лет презирал наше могущество. Имя Каратака не оставалось безвестным и в Риме; и Цезарь (т. е. Клавдий. – Е.С.), превознося свой успех, тем самым возвеличил славу побежденного. Итак, созвали народ, словно его ожидало чрезвычайное зрелище: преторианские когорты в полном вооружении стояли на поле, простиравшемся перед их лагерем. Сначала провели клиентов царя, потом пронесли фалеры и ожерелья, добытые им в войнах с другими народами, затем показали его братьев, жену и дочь, и наконец его самого. Униженными были внушенные страхом мольбы всех остальных, но Каратак не взывал к милосердию ни опущенным взором, ни речами, но, когда подошел к трибуналу и встал подле него, сказал так:

“Если б я был, пока мне сопутствовала удача, столь же умерен в своих притязаниях, как знатен и взыскан судьбою, я бы прибыл в ваш город скорее в качестве друга, чем пленника, и ты бы, Цезарь, не погнушался заключить мир и союз с потомком прославленных предков и повелителем многих народов. И если мой нынешний жребий для меня унизителен, то тебе, напротив, он прибавил величия. У меня были кони, воины, оружие, власть; нужно ли удивляться, что всего этого я лишился не по своей воле? Если вы хотите всеми повелевать, то следует ли из этого, что все обязаны безропотно становиться рабами? Если бы я беспрекословно и сразу отдался под твою руку, то и моя участь не обрела бы известности и ты не обрел бы новой славы победою надо мной. Моя казнь вскоре будет забыта, но, если ты оставишь мне жизнь, я навеки стану примером твоего милосердия”. В ответ на это Цезарь даровал прощение и Каратаку, и его жене, и братьям. После того как с них сняли оковы, они те же хвалы и выражения благодарности, с какими перед тем обратились к принцепсу, воздали и Агриппине, которую увидели невдалеке на другой трибуне. Пребывание женщины перед строем римского войска было, конечно, новшеством и не отвечало обычаям древних, но сама Агриппина не упускала возможности показать, что она правит вместе с супругом, разделяя с ним добытую ее предками власть. Созванные затем сенаторы произнесли много высокопарных речей о захвате в плен Каратака, утверждая, что это событие не менее достославно, чем пленение Публием Сципионом Сифака, или Луцием Павлом Персея, или другими полководцами прочих царей, представших в оковах перед римским народом. Осторию определяются триумфальные отличия» («Анналы», XII, 33–38).

Как видим, передаваемая Тацитом речь пленного вождя местами не просто свободна, но даже дерзка. Можно предполагать, что, поскольку она была произнесена в Риме, да еще при стольких свидетелях, в ней есть больше исторического зерна, чем при иных подобных случаях (к вопросу аутентичности подобных речей следует вернуться позже, касаясь, например, патетического выступления Боудикки перед соплеменниками, «воспроизведенного» Дионом Кассием). Эта черта Каратака отражена в одном историческом анекдоте (в хорошем, подлинном смысле этого слова – как забавном или поучительном действительном случае или употребленном к месту изречении), существующем в двух вариантах: один – из эпитомы сочинения Диона[68], другой – более объемный, подчеркивающий заодно, что семья Каратака жила вместе с ним в Риме: «Предводитель британцев Каратак был взят в плен и отправлен в Рим. Его судил Клавдий, одетый в хламиду и восседающий на трибунале; тот, однако, получил помилование и жил в Италии со своей женой и детьми. Осматривая однажды Город и дивясь его размерам и великолепию зданий, он воскликнул: “Как вы, обладая столь огромными богатствами, можете зариться еще и на наши лачуги?”» (Petr. Patr. Exc. Vat. 42, p. 208 sq. Mai. = p. 191, 12–19 Dind.).

Сведений о его дальнейшей судьбе не сохранилось, ясно одно: он навсегда выбыл из игры, хотя события на его родине продолжали развиваться все более бурно и все менее благоприятно для римлян, так что, надо полагать, были б у него возможность и/или желание вернуться и возглавить сопротивление, он бы это сделал. Интересно, что память о нем не угасла на протяжении всех последующих веков. В более древние времена он был своеобразным мистическим героем валлийских сказаний под именем Карадога, сына короля Брана Благословенного и племянника исторического Кассивеллауна (который на самом деле приходится ему прадедом или прапрадедом). А в I Мировую войну один из английских легких крейсеров типа «Каледон» получил имя в его честь – в форме «Карадок» (служил в 1917–1946 гг., приняв участие в обеих Мировых войнах). Что интересно, он активно участвовал в интервенции против Советской России: на его счету – позорнейшее для нашего флота и руководства пленение на Балтике двух эсминцев – «Спартак» (с «красным адмиралом» Ф.Ф. Раскольниковым на борту) и «Автроил», на Черном море – обстрелы Каффской бухты, Феодосии, Николаева, Очакова, а на Азовском – боевые действия против махновцев.

Археология, как всегда, добавляет очень важные и живые детали к описываемым событиям времен Каратака: семьи белгских беженцев скрывались от римлян на западе Британии, доказательством чего стали многочисленные бытовые предметы, извлеченные из торфяника Ллин-Керриг-Бах, а также железная подставка для дров из Кейпел-Гармона и пивная кружка из Траусфинидда. Баснословная средневековая валлийская традиция приписала происхождение династии своих королей от рода Кассивеллауна, что, кстати, вполне можно связать с пребыванием там Каратака.

Однако пленение Каратака вовсе не означало прекращения бриттского сопротивления, даже наоборот: