История Византийской Африки. От войн Велизария до гибели Африканского экзархата - Евгений Викторович Старшов

На это уже вполне справедливо возражает К.Ф. Штепа: «Выводы Диля мало убедительны. То обстоятельство, что еще во второй половине VI в. в Африке продолжали существовать некоторые ирригационные и другие сооружения прежнего времени, еще ни о чем не говорит. Конечно, было бы технически невозможно уничтожить за какой-нибудь десяток лет решительно все, что было сделано в течение столетий. И сам же Диль не отрицает разрушительных последствий реставраторской политики Юстиниана, так же как и разительного упадка общей культуры в Африке в эту эпоху».

В общем, после «эпитафии» Прокопия лучшим мнением о завоеванной и усмиренной Византийской Африке будет следующее, принадлежащее А. Шультену: «Завоевание Северной Африки византийцами (533–539) положило конец господству вандалов, принесло победу католической церкви, а стране – мир. Но то был мир кладбища. И когда византийцы предприняли сооружение грандиозной системы укреплений, чтобы защищать себя от врагов в будущем, они могли строить свои крепости только из развалин римских городов».

Глава 6

Африканская Церковь в споре о «трех главах»

Прав был Прокопий, когда писал о Юстиниане: «Он никогда не мог придерживаться установленного порядка, но самой природой был предназначен для того, чтобы все запутывать и приводить в смятение». С такой же бесцеремонностью, с какой он вмешивался в дела других государей и государств, когда его о том никто и не просил, дорвавшийся до императорского венца иллирийский крестьянин вдруг решил погрузиться в темные пучины богословия. Какими раздорами и скандалами закончилось это дело, мы и покажем в этой главе, ведь и Африка не осталась ко всему этому непричастной.

Начнем с розыска главной причины «спора о трех главах», приведшего к созыву V Вселенского собора. Конечно, Юстиниан любил побогословствовать; однако даже такой его восторженный почитатель, как Шарль Диль, вынужден признать, что для составления своих трактатов он «скорее всего прибегал к содействию своих придворных богословов». Можно исписать много страниц, доказывая, какой был великий богослов базилевс Юстиниан, печальные примеры многочисленны, но приводить мы их не будем, дабы в полемике не отвлечься «в сторону», ограничимся одним лишь фактом, от которого не отмахнуться ни коим образом (хотя его и пытаются многоразлично стушевать): наш непревзойденный богослов, источник знания, свет небесный, добогословствовался до признания крайней монофизитской ереси Юлиана Галикарнасского о нетленности тела Христа (т. е. его полной неизменяемости и неподверженности страданиям, афтартодокетизм), и нет ни малейшего сомнения, что, проживи он чуть подольше, рьяно и самозабвенно обслуживающая его церковь наверняка бы возвела это в свою догму[92]. И еще весьма примечательный момент. Дело в том, что богослов, в понимании древних Отцов Церкви, – это вовсе не только и не столько «сухой теоретик», но в первую очередь – практик! То есть во времена Юстиниана (и ранее) богословом считался тот, кто не только постигает Божественные тайны и открывает их людям, но человек, сам стремящийся к нравственному совершенству, очищению души, строгому суду над самим собой же; плюс молитва, мистическое созерцание; праведность в мыслях, словах и поступках; как говорил св. Григорий Нисский, не может быть православия без праводелания; то есть, говоря короче, богословие – не только мысль о Боге, но и жизнь в Боге. Как пишет наш современник иерей Олег Давыденков в «Догматическом богословии»: «Богословие – это не просто ученое занятие, которому можно предаваться несколько часов в неделю, а всеобъемлющий образ жизни». Таков идеал ранневизантийского богослова, увы, практически ныне недостижимый. И вот теперь пусть читатель спросит себя, после всего рассказанного Прокопием: такова ли была жизнь Юстиниана, чтоб он мог считаться истинным богословом? Ответ очевиден. Можно соблюдать все обряды и посты, быть уверенным, что все, что ты творишь, – Божье дело согласно с Его же волей, каяться и вновь творить все то же, искренне считать себя святее всех святых[93] но не спрячешь под личиной святости нрав зверя, и огонь и меч, карающие непокорных и несогласных (в том числе в вопросах веры), вечными письменами пишут правду о тиране.

Император Юстиниан. Художник Ж.-Ж. Бенжамен-Констан

Следующее предуведомление, которое необходимо сделать, – это сказать буквально пару слов о Вселенских соборах. Такое название они получили, потому что на них (пусть порой формально) присутствовала «вся полнота» тогдашней церкви, Востока и Запада, и римские папы играли весомую, а порой решающую роль в защите «православности» того или иного догмата, в то время как четыре прочих главнейших кафедры (Константинопольская, Александрийская, Антиохийская и Иерусалимская) поочередно или даже вместе (как при иконоборчестве) впадали в заблуждение.

Объективно понятно, что Вселенские соборы играли важную роль не только в церкви, ибо на них решались вопросы становления христианской догматики (I и II соборы – триадологические, то есть решавшие вопросы Троического богословия, III–VII – христологические, соответственно, решавшие вопросы о богочеловеческой природе Христа), но и в жизни Римской империи, а затем и Византии – и как мероприятие, инициировавшееся и санкционировавшееся исключительно императорской властью[94], и по своим последствиям: не секрет, что после того или иного собора (хотя и не всегда) от церкви откалывалось несогласное меньшинство: так, после III Вселенского собора появились многочисленные несторианские церкви, после IV – монофизитские (например, армянская, коптская). Это значило не только идейный раскол – например, монофизитский Египет, в итоге откололся и от церкви, и от Византийской империи, предпочтя арабов, что привело и к потере Византией Африки (об этом – попозже, в соответствующем месте). Не будем сбрасывать со счетов и экономику, и политику, но и вопрос вероисповедания не надо приуменьшать. Недаром Ираклий, о чем мы тоже расскажем, в попытке привлечь монофизитов Египта, даже выпестовал новую ересь, монофелитство, которая, как он полагал, соединит монофизитов с православными.

Теперь нам предстоит окинуть быстрым взглядом сами эти соборы, чтобы знать, с чем они имели дело, и заодно немного разъяснить читателю суть вышеназванных и иных ересей (все это мы делаем не для того, чтоб увеличить объем книги или «блеснуть» богословскими познаниями, но чтобы прийти в итоге к вопросу о Юстиниановом богословствовании и V Вселенском соборе). Это будет очень кратко и схематично. I Вселенский собор в Никее (325 г.) созван против александрийской ереси Ария, полагавшей, что Бог Сын – не такое же божество, как Бог Отец, но высшая тварь, и было время, когда его не существовало. II Вселенский собор в Константинополе (381 г.), помимо многих административных вопросов, выступил против ереси «духоборов», иногда неверно называемых македонианами, – «ответвления» ариан, считавших уже Святого Духа творением Сына. Так окончательно выработалось учение о Троице – единосущной и нераздельной, Едином Боге в трех ипостасях. III Вселенский собор в Эфесе (431 г.) был созван против учения константинопольского патриарха Нестория