Алиби не будет - Захар Бюзил оглы Абрамов

— О, да. Комиссарь, комиссарь!

— Мы интересуемся, с какой целью господин генерал пожаловал в Энзели?

— Это… допрос?

— Как будет угодно, генерал.

Денстервиль замялся. Он совсем не хотел обострять отношения. Предпочтительнее обойти острые углы.

— Господину комиссару, вероятно, известно, что Россия является союзницей Великобритании в войне с Германией?

— Ошибаетесь, генерал. Та Россия, о которой вы говорите, прекратила свое существование 25 октября 1917 года. А Советская Россия не признана Англией и, стало быть, не связана с ней никакими договорами.

— Но, комиссар, международная обстановка. Турецко-германские войска готовят захват Баку. Мы вынуждены…

— Я вынужден, генерал, напомнить вам, что в Баку существует Советская власть, которая, как мне известно, за помощью к Англии не обращалась. А с Германией заключен Брест-Литовский договор. Война окончена.

— Но Тифлис…

— Извините, генерал. Тифлис не Баку. В Тифлис вам надо следовать иным маршрутом. — Вацек поднялся и, помедлив, добавил: — Господин генерал, я уполномочен сообщить вам, что в течение двадцати четырех часов вы должны покинуть Энзели.

Генерал сломал сигару. Он понимал, что с этим несговорчивым комиссаром дипломатия не поможет. И все же он попытался.

— Простите, но я должен возразить. Я возглавляю миссию Великобритании, которая до сих пор признает законным лишь бывшее правительство России. Кроме того, позволю себе напомнить, что мы находимся на территории Персии. Поэтому я вправе не принять ваш ультиматум.

Вацек пожал плечами. Жест этот задел Денстервиля: так ведут себя терпеливые взрослые с неразумными детьми.

— Вам хорошо известно, генерал, что Энзели по договору в настоящее время принадлежит Советской России. Вы, как, впрочем, и все в этом городе, должны подчиняться ревкому. Мы предлагаем вам покинуть Энзели добровольно.

— А если я… не подчинюсь? Я должен связаться со своим командованием. Это потребует времени…

— Исключено. — Вацек встал. — Вы сами, господин генерал, вынуждаете меня говорить иначе. Извольте. Если в течение двадцати четырех часов ваша миссия не покинет город, я отдам распоряжение подразделениям Красной Гвардии обезоружить вас и взять под стражу! Выбирайте.

Денстервиль величественно поднялся.

— Вы хотите арестовать меня, комиссар? Меня, генерала британской армии!

— У таможни уже размещен отряд Красной Гвардии, готовый выполнить приказ ревкома.

— Вот как! А вы не подумали, что своими действиями вызовете международный скандал?

— Причиной скандала явитесь вы, генерал. Кто вторгся на нашу территорию и нарушил суверенитет Советской республики? Полагаю, продолжать этот разговор бессмысленно.

Генерал выпрямился. Он был взбешен и тщетно пытался это скрыть.

— Что ж, комиссар. Надеюсь, мы еще встретимся.

Не прощаясь, он вышел из кабинета. Саундерс, слегка поклонившись, последовал за ним.

В машине генерал поостыл.

— Что, Джон, этот комиссар — настоящий мужчина, а? Он бросил мне перчатку. Я принимаю вызов. Теперь все дело во времени. Думаю, что пообещал ему встречу не напрасно.

Капитан молчал. Он понимал, что шеф хорохорится. Хорошая мина при плохой игре. Денстервиль угадал его мысли.

— Хорошо. Пока один ноль в пользу комиссара. Дайте команду — мы выезжаем в Хамадан. Надо успеть, пока штаб Баратова там.

Саундерс кивнул. Не прошло и часа, как сорок два форда и бронеавтомобиль покинули Энзели. Заметив колонну, Челепин распахнул окно и подозвал Вацека.

— Бежит, Иван Прокофьевич, тикает английский генерал. Вот тебе и не последняя встреча.

Он звонко рассмеялся. Вацек покачал головой.

— Бежать-то он бежит, да надолго ли? Генерал Денстервиль не из тех, кто просто так складывает оружие. Он еще вернется. Если мы не удержим власть… Понимаешь, Челепин?

Глава III. Настоящие друзья

Ютта пришла к Эмилии сразу после полудня. Молча прижалась к подруге. Лицо бледное, осунувшееся.

— Что с тобой, девочка?

— Это ужасно! Ты помнишь Жанни?

— Конечно. Ты говорила, что его контузило. Но он поправится.

— О, Эмми, нет! Он умер.

— Господи, сколько нелепых смертей…

Подруги молча обнялись.

— Знаешь, Ютта, — вырвалось у Эмилии, — у меня самой на сердце тревожно. Генка становится непонятным. Вертится в отряде Ислама, просился на операции. Необычайно ранняя зрелость. Для своих тринадцати лет он поразительно восприимчив. Ислама почти не вижу. Боюсь, случайная бандитская пуля…

— Ты его так любишь, Эмми?

— Да, очень, — просто сказала Эмилия. — Понимаешь, он совершенно непредсказуем. С ним и я стала какая-то другая. Мне вдруг захотелось быть женщиной. Для него. Чтоб он заметил мою новую прическу, платье, улыбку, снова и снова говорил мне о своей любви. Мне хочется быть для него самой красивой!

— Ты и есть самая красивая, Эмми.

— Глупенькая. Я же говорю, он непредсказуем. Целеустремлен до жестокости, мягок, как ребенок. Только не объясняй, что мы с ним разные. Мы отлично ладим. Спорим, кричим до хрипоты, ругаемся. А потом слушаем стихи Ширвани. Я ужасно боюсь потерять Ислама. И потом… Скоро я стану матерью.

— Ты? — Ютта бросилась к подруге и снова обняла ее, но как-то по-другому — осторожно. — Ой, какая ты счастливая! Я тебе завидую. А Ислам знает?

— Пока нет.

— Почему? Это же нечестно, Эмми!

— Знаю. И все-таки не решаюсь сказать. Он возвращается выжатый, как лимон. Зачем прибавлять ему волнений…

— Ой, какая ты глупая, Эмми! Ты просто обязана ему сказать. Для него этого будет радость. Имей в виду, если ты не скажешь, скажу я.

Эмилия погладила подругу по голове.

— И нас ты совсем забросила, вся ушла в газету. Мама даже обижена. А папа после вашего визита прожужжал нам уши с твоим Исламбеком: и какие у него трезвые взгляды, и какой он порядочный…

— Ютта, милая, ты-то знаешь, как я занята. Скажи, пусть не обижается. Мы зайдем.

Распахнулась дверь, и в комнату ворвался Генка. Его возбужденное лицо горело.

— Ой, тетя Миля! Я был на митинге… — Генка сорвал шапку, пригладил взъерошенные волосы. — В городе такое творится. На базаре торговцы орут, ничего не хотят продавать. Ну, я покрутился, хотел домой бежать. Тут Рахман! В старом нашем дворе жил. Газеты продает. Я увидел его и вспомнил… — Мочки ушей у Генки стали пунцовыми, но глаза смотрели прямо. — И у него мамы нет. А тут отец пропал. Нашли недавно, а он ножом зарезанный.

— Пока Рахман рассказывал, газеты-то лежали. Он заплакал, совсем как маленький. — Генка нахмурился. — Говорит, не успею продать, с чем домой приду? Дома бабка старая да двое малышей. Вы не сердитесь на меня, тетя Миля… Я отдал ему все деньги. Ну те, что на базар дали.

— И не заметили мы, как ты вырос. Хорошо сделал. Только прошу тебя, когда уходишь в город, не забывай о нас с Лизой. Ты мужчина, должен заботиться о нас.

— Буду, — солидно пообещал Генка. — Я помог Рахману продать газеты