Афины. От полиса к мегаполису - Джорджо Иерано

преувеличениям. Точно так же не стоит наивно верить и в противоположную риторическую стилистику, которая изображает Афины как город, пришедший в упадок и уже не соответствующий своей древней славе. Как мы читаем, например, несколько столетий спустя в письме Синезия Киренского к своему брату: «В Афинах теперь не осталось ничего заслуживающего почитания, кроме славных названий! […] Афины, некогда бывшие пристанищем мудрых, ныне славятся лишь искусством приготовления меда». И это правда — Синезий пишет около 400 года. Много воды утекло с тех пор в реках Аттики. Времена великолепия Адриана давно прошли. Город уже пережил разрушения, принесенные варварами, начиная с нашествия герулов в 267 году, в то время как культ Зевса и Афины уступал место новой религии Христа. Синезий нашел афинские философские школы значительно уступающими александрийским, где он учился неоплатоническому учению у великой Гипатии, которой оставался предан всю свою жизнь. К странным парадоксам неспокойного мира поздней античности относится то, что Синезий впоследствии был назначен епископом, а Гипатия погибла, разорванная на части толпой христианских фанатиков.

Несколькими десятилетиями ранее два блестящих молодых человека, чьи судьбы кардинально разошлись впоследствии, вместе изучали философию в Афинах. Одному, Юлиану, представителю династии великого Константина, суждено было стать императором — во время своего правления он пытался восстановить языческие культы, да так, что вошел в историю с унизительным прозвищем Отступник, которое давали тем, кто отрекался от истинной веры. А другой, Григорий, родившийся в Назианзе (Ναζιανζός), небольшом городке в Каппадокии, стал отцом Церкви: он первый святой, чьи мощи были помещены в Ватикане рядом с мощами апостола Петра. Противостояние, перешедшее впоследствии в столкновение между этими двумя людьми, получившими образование в Афинах, характеризует один их важнейших узловых моментов в сложной метаморфозе античной культуры на рубеже между язычеством и христианством. Григорий и Юлиан учились в одних и тех же школах, были воспитаны в одной и той же культуре и читали одни и те же книги. Но в итоге они оказались «по разные стороны баррикад». Ораторские выступления Григория против Юлиана очень жестки. Он говорит, что с самого начала, когда познакомился с ним в Афинах, знал, что этот мальчик из рода Константина, всегда беспокойный, возбужденный, не способный стоять на месте больше минуты, с «нетвердой шеей»[78], станет позором для Римской империи.

Но величие Григория раскрылось прежде всего в конфликте с другими врагами, во многом разделявшими его убеждения — это были его более фанатичные собратья, христиане, которые хотели уничтожить языческие храмы и книги, те самые, которые подожгли храм Сераписа в Александрии и убили Гипатию, вырвав ей глаза. Григорий уверен в одном — и в этом с ним солидарен другой афинский студент, другой святой и отец Церкви, Василий Кесарийский — христиане должны изучать Гомера, Еврипида, Платона, потому что в этих текстах есть глубокие мысли о человеческом состоянии и тайне божественного, есть искры истины, которые нельзя игнорировать. Однако следует помнить, что все эти будущие святые и императоры поначалу были лишь юными учениками. Именно в «Надгробном слове Василию Великому» Григорий с ностальгией вспоминает афинские годы. Он вспоминает страсти и жизнелюбие студентов философских школ. Он помнит, как каждого нового студента подвергали насмешкам, вели его в торжественной и шутливой процессии по Агоре, под крики, вопли и угрозы, а затем бросали в бассейн общественной бани. Несмотря на эти грубые студенческие выходки, о которых свидетельствуют и другие авторы того времени, Григорий в «Надгробном слове» с меланхолией вспоминает момент, когда он готовился покинуть Афины: «Настал день отъезда, и, как обыкновенно при отъездах, начались прощальные речи, проводы, упрашивания остаться, рыдания, объятия, слезы. А никому и ничто не бывает так прискорбно, как Афинским совоспитанникам расставаться с Афинами и друг с другом».

Это были странные и судорожные времена. Эпохальный конфликт между язычеством и христианством, через который прошли жизни этих необычных людей, остается сложным предметом для понимания, слишком много в нем различных нюансов. Иногда хочется отвлечься от исторических описаний и обратиться к страницам, пусть и вымышленным, великих писателей. Например, к страницам Генрика Ибсена, который в своей, возможно, не самой известной пьесе «Цезарь и Галилей» (1873) по-своему реконструирует отношения между Юлианом, Григорием и Василием. Эти же отношения исследуются столетие спустя в необыкновенном романе Гора Видала «Юлиан» — романе, в котором великий американский писатель с почти медиумической способностью, но также и с тонкой иронией описывает эту борьбу между умирающей религией и торжествующей верой. Кто победит, мы все знаем. В 529 году император Юстиниан издал указ о закрытии всех языческих философских школ. Это был конец эпохи, закат многовековой традиции.

За столетие до эдикта Юстиниана, около 430 года, неоплатонический философ Прокл, один из последних великих учителей Академии, основанной когда-то Платоном, увидел странный сон. Прокл жил недалеко от Акрополя, в доме, следы которого, как полагают археологи, они нашли — некоторые артефакты сейчас выставлены в Новом музее Акрополя. Биограф Марин в своем жизнеописании Прокла («Прокл, или О счастье») сообщает, что философ «был люб» «самой Афине, богине — покровительнице мудрости…» Доказала это воочию и сама богиня: когда изваяние ее, поставленное в Парфеноне, было похищено теми, кто касается и неприкосновенного, то философу явилась во сне женщина прекрасного вида и возвестила ему скорее готовить дом: «Владычице Афин, — сказала она, — угодно остаться при тебе». Сон Прокла символизировал конец целого мира. Богиня Афина теперь могла обитать лишь тайно в сердцах отдельных людей. Дни ее величественного культа, грандиозные процессии, статуи из золота и слоновой кости, торжественные песнопения и подношение священного пеплоса — со всем этим было покончено. И город Тесея, и город Адриана теперь принадлежали прошлому. Афины склонились перед новой Парфенос, Девой Марией.

Глава 11

Императоры и герцоги. Средневековые Афины

Святой свет распространяется по улицам Афин. Он озаряет ночь бесчисленными всполохами, освещающими лики святых, вспыхивающие в полумраке церквей. Среди этого сияния появляется Богоматерь, прижимающая к своей щеке Младенца, согласно одной из древнейших византийских иконографий. Из темноты в римских доспехах появляются Георгий на коне и святой Фанурий, помогающий обрести утерянное. Апостолы и пророки стоят бок о бок с суровыми лицами. На улицах Афин верующие со свечами в руках готовятся к ночной литургии Страстной субботы, Μεγάλο Σάββατο, как ее называют в Греции, когда священники поют древний тропарь Воскресения Χριστός άνέστη — Χριστός άνέστη έκ νεκρών, θανάτω θάνατον πατήσας, καί τοϊς έν τοϊς μνήμασι, ζωήν χαρισάμενος! («Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав».)