Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

подобные встречали либо открытую оппозицию Вильсона, либо отказ предоставить им поддержку в ключевой момент. Не потому, что президент не одобрял цели прогрессивных реформаторов… Скорее, он не мог сознательно одобрить законодательство в интересах отдельных классов и интересов, как в случае с государственными сельскими кредитами, либо меры, как в случае общенационального закона о запрете детского труда, которые нарушали бы права штатов контролировать собственные внутренние дела[159].

Эта умеренность была в тех условиях неизбежной, поскольку хотя прогрессистские меры той или иной степени радикальности поддерживало большинство американцев, однако значительная часть американского народа не желала изменений, и это следовало учитывать. Кроме того, Демократическая партия была очень далека от монолитности, и для того, чтобы удерживать ее вместе, удерживать ее как эффективный политический блок, президент-демократ должен был быть мастером компромиссов в экономической и социальной политике.

Но действительная заслуга Вильсона перед США была совсем в другом. В 1914 году разразилась Первая мировая война. Став страшной катастрофой для Европы, для Америки она оказалась настоящим благодеянием. В 1913 году положение Европы как центра мира казалось абсолютно незыблемым. Да, за прошедшее поколение США совершили колоссальный экономический рывок. Как писал великий английский историк Алан Тейлор:

Но в экономике, в отличие от политики, мы не можем ограничиваться только европейскими данными. До 1880 года США мало что значили. Затем они прошли через величайшую промышленную революцию из всех. К 1914 году они были не просто экономической великой державой европейского уровня; они были конкурирующим континентом. Их добыча угля равнялась добыче угля в Британии и Германии вместе взятых; их производство железа и стали превосходило европейские. Это были письмена на стене; Европа больше не обладала монополией, она даже больше не была центром мира. […] В критические годы между 1885 годом и 1913 годом, промышленное производство в Британии росло ежегодно на 2,11%, в Германии – на 4–5%, в США – 5,2%, в России – 5,72%. В 1860 году Британия давала 25% мирового промышленного производства; в 1913 году – менее 10%. Германия между 1890 и 1900 годами повысила свою долю в мировом промышленном производстве с 15 до 17%, но к 1913 году она опустилась до 13%. И по простой причине – до 1880 года в США было менее 20% мирового промышленного производства, а в 1913 году – более 35%. В 1870 году немецкое промышленное производство составляло 90% от американского; в 1900 году – 48%; в 1913 году – менее 40%[160].

Однако грубой экономической мощи мало для того, чтобы быть великой державой. К 1913 году у Америки не было серьезной армии (она насчитывала меньше 150 тысяч человек), ее флот практически не имел реального боевого опыта, ее дипломатия только-только совершала свои первые шаги. И даже в экономическом отношении США еще были страной-должником (к 1914 году они должны были иностранным – европейским – кредиторам почти 4 миллиарда долларов), центр мировой финансовой системы продолжал оставаться в Лондонском Сити, и крупнейший торговый флот мира по-прежнему был британским. Мировая война позволила Америке в исторически ничтожный срок реализовать свои преимущества и стать к окончанию войны колоссом не на глиняных, но на стальных ногах. И ключевую роль в этом сыграла изощренная дипломатия Вильсона и Хауса.

Американский нейтралитет позволил американскому бизнесу обогащаться на военных поставках. Но британская морская блокада Германии очень серьезно раздражала как часть американского бизнеса, так и американское правительство – с точки зрения бизнеса это не давало возможности зарабатывать вдвое больше, свободно поставляя военное снаряжение также и Германии; с точки зрения правительства, англичане грубо попирали права американских граждан. Англофилии не добавляло и то, что очень значительную часть населения США составляли германо– и ирландо-американцы, у которых не было ни единой причины желать победы Британской империи. Однако немецкая подводная война, имевшая тенденцию становиться «неограниченной», злила и раздражала американцев ничуть не меньше. В этом смысле немецкие подводные лодки и английская блокада уравновешивали друг друга, тем самым облегчая сохранение традиционной американской политики нейтралитета. Стоить однако заметить, что с пропагандистской точки зрения немецкая подводная война (как до того нарушение бельгийского нейтралитета) стала крупным пропагандистским провалом.

Подводные лодки оказались лучшей пропагандой для привлечения США в войну на стороне Антанты. Некоторые из немецких руководителей понимали это или, по крайней мере, это понимал Бетман-Гольвег; они также понимали, что в 1915 году у них слишком мало подводных лодок, чтобы с их помощью добиться решающего воздействия на ход войны. Поэтому они предложили остановить подводную войну, если британцы ослабят блокаду. Британцы отказались. Позже, утопив еще несколько нейтральных американских кораблей, немцы все же прекратили кампанию подводной войны. Бетман-Гольвег вновь был вынужден заявлять, как и случае со вторжением в Бельгию, что «Нужда заповедей не знает». Каждая великая держава действовала в соответствии с этим принципом, страны Антанты в ничуть не меньшей степени, чем Германия. Но странам Антанты, а в особенности британцам, удавалось создать впечатление, что они действуют жестоко или бесчестно с сожалением; немцы же всегда выглядели так, будто они этим наслаждаются[161].

На долгой дистанции британские (и, шире, англо-американские) ханжеский морализм и лицемерие оказывались более прагматичными и действенными инструментами имперской и национальной политики, чем немецкий брутальный цинизм.

Однако по мере того как война затягивалась и европейские державы слабели, становилось ясно, что США могут извлечь из этой ситуации и политические дивиденды. Так, в результате возрастающей тяжести войны Антанта была вынуждена доверить руководство своими финансовыми операциями Британии.

После Болонских соглашений августа 1915 года золотые резервы всех трех главных членов Антанты были объединены и использованы для поддержания курса фунта стерлингов и франка в Нью-Йорке. Британия и Франция, в свою очередь, взяли на себя ответственность за проведение переговоров о получении займов от имени Антанты в целом. К августу 1916 года после ужасающих потерь в битве при Вердене кредит Франции упал до столь низкого уровня, что брать на себя ответственность за все операции в Нью-Йорке пришлось Лондону. В Европе была создана новая сеть политического кредитования с центром в Лондоне[162].

Однако Британия, в свою очередь, все больше и больше зависела от Америки, ставшей из страны-должника страной-кредитором.

Обязательства перед Америкой, которые брало на себя министерство финансов Великобритании, уравновешивались в ее национальном балансе многочисленными новыми требованиями к правительствам России и Франции. […] После 1915 года военные заимствования Антанты привели к тому, что политическая геометрия системы финансов эдвардианского периода оказалась перевернутой с ног на голову. […] Наиболее влиятельные государства Европы попали в зависимость от иностранных кредиторов. […] В 1915 году, после того как Лондон взял на себя ответственность за займы, трансатлантические операции осуществлялись через единственный частный банк – влиятельный на Уолл-стрите Дом Дж. П. Моргана, имевший давние исторические