Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

Не в последнюю очередь это стало возможно благодаря решительной и твердой политике вильсоновского секретаря Казначейства Уильяма МакЭду. В самом начале войны он закрыл Нью-йоркскую биржу на беспрецедентные тогда 4 месяца, не дав тем самым европейским инвесторам массово обменивать американские ценные бумаги на доллары и золото. Кроме того, этот шаг привел к своего рода карантину американской финансовой системы от рушившейся под стрессом войны европейской[164]. Уже к январю 1915 года Нью-Йорк сменил Лондон как основного заимодавца в мире. Это преображение было тем более значительным, что еще в 1913 году американская экономика пребывала в тяжелой рецессии и имела в своей «кредитной истории» регулярные финансовые паники, начиная с паники 1837 года[165].

Но до этого момента надо было дожить, нужно было изощренно лавировать между двумя колоссами – Британией и Германией. Британская и немецкая разведки увлеченно боролись друг с другом на территории Мексики, да и самих США, мало обращая внимание на американцев. Немцы, в частности, подстрекали американские профсоюзы, чтобы срывать поставки вооружения и военных материалов во Францию и Англии, и устраивали диверсии и взрывы (самым громким – и буквально тоже – был взрыв значительного количества снарядов на «Черном Томе»). Англо-немецкая распря в Мексике и финансирование немцами радикальных мексиканских революционеров вроде Панчо Вильи (только на него одного они израсходовали больше марок, чем на все подрывные действия в русском тылу) эффективно срывали всякие американские попытки добиться замирения Мексики и установления там проамериканского режима. Хуже того, попытка в годы Первой мировой войны решить мексиканский вопрос прямой военной интервенцией кончилась ничем – американцы оказались не в состоянии покончить с мексиканской революцией. Судьба США как мировой державы зависела от того, смогут ли два человека, определявшие ее внешнюю политику, – президент Вудро Вильсон и его «личный друг» Эдвард Хаус – провести американский государственный корабль между Сциллой и Харибдой.

В 1915 и 1916 годах Эдвард Хаус, не занимавший никаких государственных постов, будучи только «личным другом президента Вильсона», объездил европейские столицы, прощупывая перспективы американского посредничества в деле завершения войны компромиссным миром. Первый проект Хауса предусматривал возвращение Эльзаса и Лотарингии Франции, компенсацию немцам в других частях света и передачу России Константинополя. Однако компромисс не прошел, он не устраивал ни аннексионистов в германском правительстве, ни Великобританию. Другим фактором, помимо недоверия президента Вильсона к имперской политике Великобритании, было то, что союзником Англии и Франции была Российская империя, к политическому устройству которой американцы после двадцати лет, по сути, враждебной к России политики не испытывали ничего, кроме недоверия и неприязни. В начале войны полковник Хаус так резюмировал возможный ее итог: «Если победят союзники, то это главным образом будет означать господство России на Европейском континенте. Если же победит Германия, это означало бы пришествие на целые поколения несказанной тирании милитаризма». Германии пришлось приложить очень много усилий, чтобы добиться выступления США на стороне Британии.

А пока что Вильсон надеялся на то, что военное истощение обеих сторон позволит США навязать им свое посредничество и обеспечить «мир без победы», то есть такой мир, который сохранит антагонизм между Германией, с одной стороны, и Англией и Францией – с другой. Антагонизм, на котором США могут продолжать играть и в рамках которого могут выступать в роли «честного маклера» и идейного борца за мир и демократию. Мир и демократию, в рамках которых США являлись бы «вечным лидером» всего мира. Амбициозный и смелый политический замысел, особенно для страны, еще сто лет назад бывшей аграрным захолустьем; но само его появление показывало, какую колоссальную дистанцию за короткий срок преодолели США и значительная фракция правящего класса Америки.

Республиканцы ему противостояли. Они рассчитывали, что Америка, выступив против опасно усилившейся Германии, сможет добиться долгосрочного и выгодного для себя сотрудничества с Британией и Францией как полноправный союзник по антигерманской коалиции. Однако на выборах 1916 года Вильсон победил, пусть и с небольшим отрывом (исход голосования решила победа Вильсона в штате Калифорния с отрывом меньше чем в 4 тысячи голосов), на «мирной» платформе, что «он спас нас от войны» – только она могла в достаточной мере сплотить его избирательную коалицию и сохранить демократическое большинство в обеих палатах Конгресса. Вильсон стал первым президентом-демократом после Эндрю Джексона, переизбранным на второй срок. Теперь он мог спокойно продолжить свой курс.

Разумеется, что к курсу Вильсона, в изобилии снабженном красивыми, благородными словами, прилагалось силовое обеспечение. В феврале 1916 года Вильсон заявил о необходимости построить «величайший во всем мире» флот, и в июне 1916 года была создана Чрезвычайная корпорация по делам флота, чьей целью было резкое повышение тоннажа американского торгового флота. В августе 1916 года были выделены колоссальные по тем временам средства (500 миллионов долларов) на строительство 157 военных кораблей, и в их числе 16 линкоров. К силовому обеспечению прилагалось и экономическое – 27 ноября 1916 года, почти сразу же после победы Вильсона на выборах, ФРС направило всем своим банкам-участникам предписание, в котором сообщала, что считает нежелательным увеличение доли США в ценных бумагах Англии и Франции. С учетом военного контекста тех месяцев[166] это воспринималось как прогерманский шаг. За ним последовал шаг в равной степени политический и пропагандистский. Когда 12 декабря немецкий канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег выступил с предложением провести мирные переговоры, Вильсон 18 декабря в ответной ноте потребовал от воюющих сторон раскрыть свои военные цели. Очень болезненный шаг для стран Антанты, которые изо всех сил стремились (и небезуспешно) изобразить свою войну против Германии как войну против «немецкого варварства» ради высоких идеалов культуры и цивилизации. Поэтому требование Вильсона раскрыть военные цели также и стран Антанты привело прессу Англии и Франции в состояние бешенства, а государственных деятелей – в печаль. «Посол Пейдж использовал слова “печаль”, “гнев” и “разочарование” для описания настроения Лондона. […] Асквит не мог заставить себя обсуждать с кем бы то ни было ноту Вильсона. Говорили, что король плакал. Пэйдж писал, что только Союз демократического контроля[167] был “единственной удовлетворенной частью общества”». (Владимир Маяковский, как известно, писал, что размещение в музее плачущего большевика обеспечило бы аншлаг. К чему же бы привела отправка в музей плачущего короля Англии?) Как ни странно, но в Германии ноту Вильсона встретили ничуть не лучше. Раскаленное добела яростной военной националистической пропагандой, большинство немецкого народа и большинство немецких правящих классов не мыслили завершения войны без значительных немецких территориальных приобретений. Эта нота и вообще вся политика Вильсона показывали, что для него не существовало принципиальной разницы между Антантой и Германией, что он был твердо намерен преследовать только американские интересы. Так