Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

что европейским государственным деятелям было от чего огорчаться. Но для Германии отвержение вильсоновского посредничества оказалось губительным. Отказом Германии воспользовались державы Антанты; в заявлении от 10 января 1917 года они заявили, что желают вывода немецких войск из Бельгии, Сербии, возвращения Франции Эльзаса и Лотарингии, а также осторожно высказались в пользу предоставления самоопределения народам Австро-Венгрии и Турции. Безусловно, любопытный итог трех лет войны; ни Британия, ни Франция не желали разрушения ни Австро-Венгрии, ни Османской империи, которые, в частности, могли стать полезным буфером против Российской империи, но ради получения американской поддержки им пришлось наступить на горло собственной песне. Но эта уступка осталась без американской взаимности.

22 января 1917 года Вудро Вильсон – впервые после Джорджа Вашингтона – обратился к Сенату США с речью, посвященной вопросам внешней политики (ее копии были почти сразу же разосланы в основные европейские столицы). В ней он призвал к «миру без победы» и миру, не который победитель навязывает побежденному, но «миру равных». Еще важнее было то, что президент в этой речи полностью отверг важнейшую европейскую концепцию баланса сил:

Вопрос, от которого зависит будущий мир и мировая политика, таков: является ли нынешняя война борьбой за справедливый и безопасный мир или только за новый баланс сил? Если она является только борьбой за новый баланс сил, кто гарантирует, кто может гарантировать, что новое мирное соглашение даст стабильное равновесие? Только спокойная Европа может быть стабильной Европой. Поэтому должно быть сообщество держав, а не баланс между державами; не организованное соперничество, но организованный общий мир[168].

Другим важным условием этого мира по-американски он назвал «свободу морей», и это требование обнуляло одно из важнейших орудий в арсенале Британии, морскую блокаду:

И морские пути должны быть как юридически, так и фактически свободными. Свобода морей является неотъемлемым условием мира, равенства и сотрудничества. Несомненно, может быть необходимо в чем-то радикальное переосмысление многих международных практик, которые доселе считали установившимися, чтобы сделать моря свободными и общими в практически всех обстоятельствах, в каких они используются родом человеческим[169].

Программа Вильсона, несмотря на обилие высокой риторики, сводилась к тому, что выгодное для США положение раздробленной и истощенной Европы должно быть закреплено очень надолго («мир без победы», который означал недопустимость решительной победы одной из сторон), а американская экономика должна иметь свободный доступ в любой уголок мира («свобода морей»). И, более того, в этой системе источником морального авторитета могут быть только США – и, опять-таки, впервые в истории Европы европейцам предлагалось принять моральные притязания другого континента.

Историк Адам Туз так описывает значение этого выступления президента Вильсона:

Первое открытое притязание Америки на мировое господство в XX веке было направлено не на то, чтобы обеспечить победу «нужной» стороны, а на то, чтобы не победила ни одна из сторон. […] В мире, который он хотел создать, исключительное положение Америки во главе цивилизации должно было быть выгравировано на могильном камне европейских держав. Мир между равными, о котором думал Вильсон, должен был стать миром коллективного истощения Европы. Прекрасный новый мир должен был начинаться с коллективного смирения всех европейских держав, которые припадут к ногам Соединенных Штатов, победоносно возвышающихся как непредвзятый арбитр, как начало нового мирового порядка. Позиция Вильсона не была ни проявлением мягкотелого идеализма, ни планом подчинения суверенитета США международному органу. На самом деле он выступил с непомерными претензиями Америки на моральное превосходство, коренившимися в особом видении ее исторической судьбы[170].

Америка дождалась уникального момента – и сумела воспользоваться им для вмешательства в европейскую политику на самом высоком уровне. И сами европейцы, истощенные несколькими годами тотальной войны, были не в том положении, чтобы отказаться от американской помощи.

К концу 1916 года и началу 1917 года европейская война застыла в неустойчивом равновесии. Перед каждым крупным членом противостоявших блоков стояла дилемма: компромиссный мир или нокаутирующий удар. Одним из факторов, который способствовал усилению той или иной точки зрения, было усиление Америки. Сторонники нокаутирующего удара надеялись тем или иным способом вовлечь Америку в войну; сторонники компромиссного мира указывали на то, что продолжение войны непомерно усилит Америку за счет воюющих европейцев. В итоге оказалось, что страны Антанты не могут вести войну без потока займов и военного снаряжения из Америки. Точнее сказать, вести войну они смогут и без американской помощи, но это потребует серьезной перестройки их внутренней структуры по образцу кайзеровской Германии, которая, оказавшись в голодной английской блокаде, с 1915 году построила у себя «военный социализм», позволившей ей так долго продержаться – а к этому англичане и французы были не готовы. Сторонники войны до полной победы в Германии убедили себя в том, что выступление Америки на стороне Антанты неизбежно (это оказывалось самосбывающимся пророчеством). В итоге в Британии к власти пришло коалиционное правительство министра вооружений Дэвида Ллойд-Джорджа, верное идее нокаутирующего удара и потому делавшее ставку на вовлечение в войну США, оно исходило из того, что чем теснее будут связаны Британская империя и США, тем более последние будут заинтересованы в победе Британии над Германией. В Германии либерального канцлера Бетмана-Гольвега отправили в отставку по настоянию Верховного командования сухопутных войск – генерал-фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга и генрала Эриха Людендорфа, – ставших после этого фактическими диктаторами кайзеровской Германии. Козырной картой Германии, по мнению Гинденбурга и Людендорфа, была неограниченная подводная война, которая должна была поставить на колени Англию. Ее начало (31 января 1917 года) почти сразу же привело к разрыву германо-американских отношений (2 февраля). Неограниченная подводная война сорвала все американские попытки добиться компромиссного завершения войны. Однако американцы еще колебались, 13 февраля Вильсон заявил на заседании правительства, что не намерен просить Конгресс разрешить вооружать торговые суда, чтобы не создать у немцев впечатления, что Америка желает войны. Немцы, однако, не успокоились, они попытались вовлечь Мексику (находившуюся в состоянии, близком к анархии) в войну против Соединенных Штатов – шаг, достойный почетного места в зале политических глупостей. Британцы перехватили это предложение («телеграмма Циммермана») и передали его американцам 25 февраля. На следующий же день Вильсон попросил Конгресс разрешить вооружать американские торговые корабли. Публикация «телеграммы Циммермана» 1 марта вызвала вполне понятный всплеск возмущения американской публики, Конгресс подавляющим большинством голосов одобрил вооружение торговых кораблей. Последний пропагандистский козырь из рук немцев выбила Февральская революция в России, победоносно завершившаяся 16 марта. Немцы активно педалировали страх и ненависть к России и к русской монархии в своей пропагандистской войне; доводы против кайзера Вильгельма II парировались тем, что якобы в России существует «деспотизм», который вынашивает «агрессивные замыслы». Крах русской монархии и лишение власти царя Николая